– Если этот человек свяжется с тобой, я должен узнать об этом первым! И я тебя предупредил! Тебя вычеркнули из списка причастных к делу Риштона – не лезь обратно!

Он посверлил меня глазами еще мгновение, и по спине у меня пробежал холодок, вызванный отнюдь не зимней прохладой.

Дорога передо мной была пуста, и, нажав на газ, я промчался вперед, а затем свернул влево на Нелл‑лейн, к Парквэй, и снова к центру. Я не знал, куда еду. Заместитель начальника полиции разговаривает со мной посреди дороги, как с наркобароном! Если я в опале – изрядная честь. Чем больше я думал о поведении Синклера, тем меньше оно мне нравилось.

Идея купить себе ужин и жевать его в пустом офисе казалась теперь еще более мрачной, чем час назад. Последние два дня я питался в основном жареной картошкой из фастфудов.

Я вернулся в Чорлтон, и колеса как будто сами повернули к Торнли‑корту. Чтобы думать, мне нужна была кухня. Все лучшие мысли приходят ко мне именно там. Какая все‑таки скотина этот Гордон!

Посидев немного в машине, я поднялся к Салвеям, которые должны были уже вернуться из Рамсгейта. Дверь открыл Финбар – и почему‑то посмотрел на меня несколько странно.

– Фиона ничего не заметила, так что я не стал рассказывать ей про твою мебель. Меньше знаешь – крепче спишь, а? – Он заговорщически подмигнул мне. – Ее нет дома, пошла на какое‑то собрание в церковь. Там, похоже, без нее стены рухнут. Заходи, выпьем по рюмочке.

Усевшись в кресло со стаканом виски в руке, я понял, что сделал ошибку. Обсуждать с Финбаром мне было совершенно нечего. В его глазах, однако, уже разгорался воинственный огонек, он жаждал боевого задания. Но я понятия не имел, кто мой враг и как с ним бороться. Голубой дым его сигареты, петляя, поднимался вверх. Они с Фионой соревнуются, кто из них насквозь прокурит потолок, уже пожелтевший от никотина. Я решил, что на этот раз обращаться к Финбару за помощью не стану.

Я поблагодарил его за гениальное лекарство от похмельного синдрома, сказал, что надеюсь скоро вернуться в Торнли‑корт и что оставил кое‑какие вещи в «своем» гараже. Мой сосед согласился за ними присмотреть. Он был удивлен и огорчен, когда я встал и вышел, но мое собачье настроение не позволяло поддерживать дружескую беседу. Другое дело, если бы он дал мне губку для чистки раковин и запустил к себе на кухню, но обращаться к нему с такой просьбой я не стал.

Некоторое время я бесцельно ездил по улицам. Таким потерянным я не чувствовал себя уже давно. На каждом углу горели вывески заведений, подпольно торгующих спиртным, и я с трудом удерживался, чтобы не остановиться и не купить пару бутылок скотча: алкоголь привел бы мою голову в порядок.

Синклер действительно выбил меня из колеи. Чего, несомненно, и добивался. Неужели на него надавили? Может быть, макклсфилдский суд беспокоится, что, несмотря на усилия, приложенные, чтобы дискредитировать мои показания, мне все же удастся развалить дело, которое они состряпали против Хэдлам и Риштона с помощью прессы? Я должен был заткнуться, смириться с тем, что моими показаниями пренебрегли, как будто я из тех людей, для которых плюс‑минус два часа – сущие пустяки.

Последнее, к чему мне стоило прибегать, так это к питию в одиночестве. Но ночь была темной, и мне было очень тоскливо. Я проехал обратно на стоянку в Чорлтон‑Уотер‑парк и попытался еще раз разобраться в своих мыслях. По воде небольшого искусственного пруда с крутыми берегами бежала рябь и, в которой слабо мерцали отблески уличных фонарей. Подойти, сунуть голову в воду, сделать один глубокий вдох – и все проблемы будут решены.

«Что со мной происходит?» – думал я. Наверное, с возрастом я становился сентиментальным. Мне хотелось поесть где‑нибудь, где сидят люди и горит яркий свет.

Поглощая запеченную рыбу с жареной картошкой, молодым горошком, хлебом с маслом и запивая все это чаем в рыбном ресторане на углу Дин‑роуд, я снова чувствовал себя почти человеком.