Несмотря на ее угрозы, он вернулся вполне целым — правда, какой-то помятый и очень тихий. А коней стали они получать с той поры вместе с наездниками, парнями и девушками. Каждый приходил по крайней мере одвуконь и оставался навсегда. Бойцы из них были отменные: стреляли с обеих рук, лэнским «прямым жальцем» работали как швея иглой, падали не с лошади, а вместе с нею. Говорили о себе, что учились в народных бригадах.

К этому времени и оказался приурочен некий знаменательный разговор.

Их базовый лагерь, куда возвращались из длительных рейдов, тогда был в восточных, эдинских предгорьях Лэна. Еще на расстоянии чувствовали они дом по сложному и густому букету запахов: людского и конского пота и навоза, дыма и кулеша, железа и кожаной сбруи. И шум слышали — конники расседлывали лошадей, чавкая сапогами и копытами по грязи, цокали карабинами о сабли и бляхи нагрудных ремней, поругивались. А надо всем этим мирком нависали далекие горы: казалось, что все они пришли сюда сразу, вместе с теми людьми, что спустились отсюда вниз. Покрытый хвойными лесами Сэтон, каменноликая Шерра, голая и суровая; хребет Луч, разорвавший одеяло снегов. И вдали еле заметной точкой — грозный пик Сентегир, который каждую весну отпускал от себя глыбы, отколовшиеся от ледников, насылал лавины на жителей окрестных мест.

— Вот это и есть место, где мир говорит с Богом, — заметил однажды Армор. Он уже давно не выдержал преподавательского прозябания и напросился в дело. — Лэн — крепость, и каждое селение — малая крепостца, а столица его почти что открыта. Город Лэн, по-старинному — Лэн-Дархан, место вольного проживания. Вы смотрите, как с базой подгадали: если провести от нее линию через две вершины, окажется… Да, можно сказать, прямо против Вечного Города стоим!

— Вечного города — как Рим? Это какой же будет — четвертый? — засмеялась Танеида. — А говорили, такому не бывать…

— Ну да, три уже было. Первый — Рома, мать италийцев. Потом — Безант, Константинополь. Столица Эфиопии наряду с ним претендовала на первенство в христианском мире, но это уж без счета. Потом был Мушкаф, город на семи холмах, этим подобный первому Риму, — ввернул Стейн.

Любопытный субъект был этот Стейн, капитан лэнских ополченцев, неплохой вояка, но явно из тех, кто в этом звезд с неба не хватает. Зато нередко удивлял Танеиду неуместной в его положении начитанностью: само прозвище свое, Стейнвейн, получил из-за того, что во время «культурных стоянок» в заброшенных, полуразрушившихся домах нюхом находил уцелевшие музыкальные инструменты, держал в руках, трогал струны или клавиши, извлекая тихое, дрожащее звучание.

— Вот сейчас бы туда и наскочить, а? Прямо через горы, — вмешался побратим. — Лишь бы кэланги на пути не задержали или еще хуже — «черные». А то и «серые», так сказать, союзники.

— Черные и серые, — повторила за ним Танеида. — И медвежий мех. Как в романсе, право. Ребята, я который раз уже слышу, как вы бандитов делите на простых и «этих самых — черненьких», а народные бригады у вас — то белые, то серые. Может быть, вы меня просветите окончательно, что за масти такие?

«Ребята» хитро переглянулись. Стейн предложил:

— Инэни Та-Эль, отойдем к речке, курить охота.

Здесь было две явных накладки. Во-первых, при всей свободе здешних нравов она была старше по званию и уж подчиняться ему никак не обязана.