— Я покалечил кого-нибудь? — спросил я, заранее боясь ответа. — Я совершил что-то ужасное, да? Я, наверное, сделал кому-то что-то очень, очень страшное.

Что-то шевельнулось у меня в душе. Мне необходимо было вспомнить что-то происшедшее всего несколько недель назад. Что-то неправильное, хотя в тот момент я не осознавал этого… Что-то из того, что говорил мне Стефоми и что не было правдой… Он противоречил себе. Он лгал мне… Если бы я смог сейчас вспомнить, что это было, то воспроизвел бы его слова, и ему пришлось бы дать им логическое объяснение, которое, я уверен, должно существовать. Я снова посмотрел на плачущие статуэтки и картину, теперь уже с ненавистью. Это они приводят меня в такое состояние! Вместе с дьяволами, что вторгаются в мое сознание.

— Заставь их прекратить это! — взмолился я. — Они же ненавидят меня. Они хотят, чтобы я стал таким же безумцем, как и они! Разве ты не понимаешь? Они пытаются уничтожить меня! Они хотят, чтобы я снова забыл все!

Стефоми, оставаясь совершенно спокойным, взял кухонное полотенце и подал его мне.

— Вытри эту кровь с рук, — приказал он.

Я сделал это, обрадовавшись, что рядом есть человек, знающий, что мне надо делать. Одновременно Стефоми перевернул лицом к стене картину с изображением Христа, потом взял у меня из рук полотенце и набросил его на окровавленные фигурки, стоящие на столе.

— Хватит, нет больше крови, — сказал он. — Ну, все в порядке? Теперь тебе лучше?

— «Там были и другие твои родственники…» — произнес я то, что сумел наконец вспомнить.

— Что?

— Когда я спросил тебя, был ли ты на похоронах Ники и Люка, ты ответил, что был.

— Верно.

— А потом ты сказал, что и другие мои родственники тоже пришли, чтобы поддержать меня.

— Ну и что?

— А то, что у меня нет никаких других родственников. Об этом сказано в моем письме, которое я написал своей тетушке, перед тем как она умерла. У меня не было никого, кроме Ники и Люка. Ты ведь больше не обманываешь меня, Стефоми, или это не так? — Я уже почти упрашивал его.

Когда я увидел, что он пребывает в нерешительности, то уже знал наверняка и от этого почувствовал себя страшно уставшим. И от себя самого, и от Стефоми… Меня замучила необходимость полагаться на чужие рассказы о том, кто я такой. Сколько раз мне еще предстоит испытать эту унизительную неуверенность? Такое положение вещей начинает вызывать у меня ощущение, что я скорее чья-то тень, а не подлинная личность.

— Скажи, почему ты солгал мне насчет похорон? — решительно потребовал я. — Что из того, что ты рассказывал мне про тот день, было правдой?

Стефоми тяжело вздохнул:

— Ничего.

— Ничего?

— Ты должен понять меня, Габриель. Я обманывал тебя лишь потому, что знал: правда причинит тебе боль. Твое душевное состояние было очень шатким, и я подумал, что эти мои выдумки смогут помочь тебе ощутить себя более уравновешенным. Привести твои чувства в норму.

— В норму? — переспросил я почти шепотом.

— Если бы я сказал тебе правду, ты мог бы совершить какую-нибудь глупость. Ты возненавидел бы себя за все, что происходило.

— Значит, это я убил их, да? — сказал я скорее самому себе, понимая, что собирается ответить мне Стефоми. — Я каким-то образом убил жену и сына. Авария автомобиля произошла по моей вине, так?

— Никакой автомобильной аварии вообще не было, — ответил Стефоми очень тихо.

Я вытаращил на него глаза, почувствовал, как учащенно забилось сердце.