— Нет, говори прямо сейчас, — не раздумывая ответил я и направился в гостиную.

— Хорошо, — согласился Стефоми и пошел следом за мной.

Я сел на диван, стараясь не оставить на нем пятен от вина и сожалея, что голова у меня не такая ясная, как хотелось бы. Стефоми опустился на стул напротив.

— Прежде всего, — начал он, — ответь: деньги, которые были в твоей квартире, они… всё еще здесь?

Я посмотрел на него, прищурившись, стараясь в то же время не переводить взгляда на шкаф, под которым они были спрятаны.

— Хорошо, можешь не отвечать, — поспешно заверил меня Стефоми, увидев выражение моего лица. — Я только хотел сказать тебе, что они твои. Ты их не украл и не совершил чего-либо в этом роде. Я полагаю, ты подозревал нечто подобное? Но ты можешь успокоиться и быть уверенным, что эти деньги принадлежат тебе по праву.

— А что я такого сделал, чтобы получить их в таком количестве? — поинтересовался я.

— Я могу сказать тебе лишь то, что эти деньги — твои, — ответил он с виноватой улыбкой. — Ты же был профессиональным писателем.

— Писателем? — Я вспомнил о рукописи, найденной в письменном столе. — Но не слишком популярным? — спросил я, понимая, что если бы мне когда-нибудь удалось что-либо опубликовать, то такие произведения, несомненно, украшали бы мои книжные полки.

— Даже Моцарт опередил свое время, мой друг, — сказал Стефоми, слегка пожав плечами. — Послушай, я действительно не могу многого тебе рассказать. Ты можешь продолжать ненавидеть меня, если хочешь, и снова орать, чтобы я убирался вон, но прежде всего я хочу подчеркнуть, что… ты не сделал ничего особенного, чтобы заслужить их получение.

— Ты говоришь, что я просил тебя не рассказывать мне о моем прошлом, — начал я, пристально глядя на него. — Тогда из твоих слов следует, что я знал о своей предстоящей потере памяти? То есть я как-то сам себе это устроил?

— Да.

— Но почему? Как?

— Я не знаю, — откровенно ответил Стефоми.

— Ну а где мои родные? — спросил я, приходя в отчаяние. — И куда, по их мнению, я подевался?

Теперь стало видно, что Стефоми почувствовал себя неловко.

— Я действительно не могу сказать ничего больше, Габриель. Верность — это неотъемлемая составляющая дружбы, — произнес он проникновенным голосом, пристально глядя на меня. — Ты просил меня верить тебе, когда брал с меня обещание не отвечать на такие вопросы, и я поверил, хотя мне все это не нравилось. Я полагаю, ты должен был иметь для этого достаточно веские причины. Ну а теперь, боюсь, тебе придется верить мне, когда я говорю, что не могу сказать больше, чем сказал. Я понимаю, это выглядит бессмысленным, и вокруг нет ничего, что укрепило бы твое доверие ко мне, но это уже относится к области веры.

Я хотел верить ему. Я не хотел оставаться здесь в полном одиночестве до конца моих дней, проводить вечера за подсчетом и пересчетом количества лежащих в буфете коробочек с рыбьим кормом, выбросить которые я все еще не мог себя заставить.

С неуверенной, извиняющейся улыбкой Стефоми поднялся и пошел к выходу, но у двери, ведущей в кухню, остановился и обернулся:

— Пожалуйста, не отталкивай меня, Габриель. Оставь прошлое в покое и строй жизнь заново.

Я горько рассмеялся:

— Я хочу верить тебе… но одной веры мне мало. Откуда я знаю, что все сказанное тобой — это не ложь?

Стефоми остановился, обдумывая мой вопрос.