— Этот судья — злобный ханжа, кусок дерьма, ведь так? — спросил Мефистофель, глядя ему прямо в лицо. — Понимаешь, что бы ты ни делал, тебя повесят. Один из этих больных детей — его сын. И кто-то должен заплатить за это.

— …якоже и мы оставляем должникам нашим… — Я отчаянно продолжал, закрыв глаза, чтобы удалить демона из поля зрения. Осталось три предложения. Еще всего три, и я свободен! — …и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть…

Тут я замолчал, потому что вдруг стал задыхаться. А Мефистофель теперь оказался около меня, и его пальцы крепко сжимали мое горло. В зале возник возбужденный гул голосов, в нем слышалось явное удовольствие от моей более чем очевидной неудачи.

— Не надо упрямиться, Габриель, — спокойно произнес Мефистофель, в то время как я изо всех сил пытался оторвать его пальцы от своего горла. — Пришло твое время. Боюсь, что сегодня тебе придется сгореть на костре.

— …царство… — прохрипел я, чувствуя, что мои легкие разрываются от натуги, — …и сила…

— Всё! — резко прервал меня Мефистофель. — На этом закончим, Габриель. Пора идти. За тобой послал Люцифер.

— Уведите его и сожгите! — рявкнул судья.

«Нет! — мысленно закричал я на них. — Я смогу закончить! Я мог бы произнести молитву без запинки, если бы Мефистофель не начал душить меня! Как же вы не видите его? Это не молитва, а демон проклятый чуть не задушил меня до смерти!»

Я изо всех сил старался восстановить дыхание, чтобы произнести оставшиеся несколько слов молитвы, но теперь уже не мог набрать в легкие ни капли воздуху. По лицу у меня текли слезы от сильнейшей боли, вызванной остановкой дыхания и от сознания того, какой ужасной смертью я буду умирать. Этот демон ни за что не даст мне прочесть «Отче наш» до конца.

Он не позволит мне доказать мою невиновность кому бы то ни было. Я не могу уберечь от судорог и ужасной конвульсии свое тело, жаждущее кислорода и лишенное его. Теперь все люди вскочили на ноги, они бежали ко мне с криками, в которых слышались и ханжеское ликование, и кровожадное злорадство.

Мое зрение стало угрожающе слабеть, в голове появилась необычайная легкость, колени подкосились. Но как только они коснулись пола, люди из толпы подняли меня на ноги, пальцы Мефистофеля разжались и отпустили горло, изголодавшиеся легкие наполнились воздухом, который обжег их, словно кислота.

— …и слава вовеки, — с трудом выдохнул я наконец, но к тому моменту это было уже слишком поздно.

Меня выволокли из зала суда и подтащили к столбу, врытому в землю перед зданием. Его уже использовали прежде: обугленное тело человека стали от него отвязывать только сейчас. И хотя значительная часть его кожи обгорела, так что из-под ее остатков отчетливо виднелись кости черепа, мне было совершенно очевидно, что этот обгоревший труп прежде был Задкиилом Стефоми.

— Нет! — завопил я и наконец проснулся. — Нет, нет, я могу произнести ее! Отче наш, Иже еси на Небесех, да святится Имя Твое…

Я не был колдуном! Я не был колдуном! Я не вел разговоров с демонами! Я только видел их, и это всё. Это всё! Ведь это не превращает меня в носителя зла, верно? Я откинул одеяло, включил свет и, стоя в спальне перед трюмо, продолжал произносить «Отче наш» вслух. Я прочел эту молитву много раз подряд совершенно безошибочно. Я доказал самому себе, что не заслуживаю сожжения на костре. Это был всего лишь ночной кошмар.