Дали, не Дали, а может быть перекуривший каннабиса Рене Магрит? Отцы психоанализа, покопавшись в этом полотне, вполне возможно нашли бы десяток перверсий и девиаций, а знатные мистики, под знаменами Кастанеды три десятка скрытых символов жизни смерти и бесконечности.

Мать в картине не нашла ничего. Она ее просто раздражала. Как и все остальные рисунки.

-Мама, - тихо, но с угрозой сказала Анна, - отдай.

-А не то что? - в запале крикнула мать, но попятилась от наступающей дочурки, и чуть не наступила на Дзена. Тот с королевским величием переместил скопище атомов именуемое своим телом на безопасное для оного расстояние.

Анна сжала зубы. Проклятия так и рвались наружу. Но портить отношения было нельзя - и так почти не с кем ни контактирует, не общается.

-Отдай, - сказала она еще раз, - просто отдай и все...

-Да получай!!! - крикнула мать в истерике и кинула в Анну картиной, которую та бережно поймала и разгладила, - все прорисуешь! - без паузы сменила тему любимая родительница, - всю жизнь так и будешь кистью возить?! Тебе уже двадцать два! Когда замуж выйдешь?!

Это уже было чересчур - прижав картину к груди, Анна повернулась и гордо пошла к себе в комнату. Как всегда после таких скандалов на глаза просились слезы, но она им воли не давала - мать не увидит ее плачущей!

-Иди-иди! - крикнула та, вдогонку закрывающейся двери, - Так всю жизнь и просидишь в старых девах! Кому ты такая нужна?!

Анна не сдержалась - хлопнула дверью. И настала долгожданная тишина.

Здесь, когда ее никто не видел, Анна могла дать волю чувствам - села на краешек обшитой ярким поддельным шелком софы и немного поплакала. Потом вытерла глаза и потерянно обвела взглядом свою маленькую комнатку.

Здесь все было ярко, пестро, и от этого помещение казалось еще меньше пыль толстым слоем оседала на ярких крашенных тканях. На сероватом ковролине как диковинные мягкие валуны валялись увенчанные забавной кисточкой подушки со сложным рисунком - на них очень удобно сидеть и размышлять, наверное, со стороны кажешься сюрреалистичной копией Роденовской скульптуры. Восточный ковер на стене, и еще один на другой - на одном буйство цвета и хитрых плетеных узоров, на втором нейтральный светло-бежевый фон на котором грубые, примитивные рисунки журавлей, двоих уродливых птиц, одна из которой находится выше другой.

Парадокс рисунка в том, что не очень понятно что делают журавли взлетают, или, напротив низвергаются в свою бежевую бездну? Все зависит от того, как ты повесишь ковер. Коряво вытканные неумелой рукой работница люберецкой фабрики ковров птицы символизировали собой нечто настолько глубокое и наполненное несколькими этажами смысла, что просто страшно становилось, если задуматься.

Впрочем, кроме хозяйки комнаты, над бежевыми журавлями не задумывался никто.

Еще в комнатушке были книги - в мягких обложках и твердых, с яркими глянцевыми обложками. Книги по йоге, по трансценедальной практике, истории даосизма и много еще чего - тоже пыльное, и от этого кажущееся величественным. На самом деле к ним довольно давно не прикасались.

Модерновый пластиковый столик с компьютером прятался в углу. Аппарат гудел и наполнял теплом воздух, как самый дорогой в мире электрообогреватель.

Над чудом современной технологии висел портер Льюиса Кэрролла. Постаревший безумный сказочник смотрел устало, грустно, и может быть, чуть испуганно - гений эскапизма на пороге жестокого материального века. Анна повесила сюда портрет не зря - как-то легче становилось в минуты тяжких раздумий. Кэрролл обещал, что есть мир за горизонтом - дивный, новый мир, и пусть его видишь только ты, а остальные пустые глаза и пену изо рта наплевать, устрицы видят свою раковину изнутри.

Анна и чувствовала себя устрицей - с толстым-толстым слоем хитина, из-за которого надо кричать, надрываясь, чтобы тебя услышали другие.

Ну и конечно здесь были картины - много картин, больших и маленьких, одинаково абстрактных, варьирующихся в стиле от нарочитого примитивизма цвета и формы, до неожиданно фотореалистичных, но вместе с тем совсем нереальных композиций.