-Здравствуйте... - раздалось за спиной.

Анна вздрогнула, обернулась, и тогда стоящий сзади тоже недоуменно попятился - видно выражение лица у нее было еще то.

Впрочем, она тотчас узнала подошедшего - один из собачников, живет в том же доме, что и она. И собака с ним! Большая овчарка - ее звали Альма, а вот имени хозяина Анна припомнить никак не могла.

-Рисуете? - спросил собачник.

-Да, - сказала Анна, - Да, рисую.

-А я и не знал, что художники делают зарисовки с натуры в такой мороз.

-Все зависит от их желания зарисовать.

-Но ведь есть же фотографии и к тому же... - сказал сосед, но его псина оборвала, она подобралась к картине и осторожно понюхала край мольберта. Верхняя губа Альмы задралась, обнажила немалых размеров клыки, она глухо и низко рыкнула. Анна могла поклясться, что в этом рыке слышно крайнее отвращение.

-Ну что, Альма, что? - спросил собачник. Красноцветов его звали вспомнила, наконец Анна, Алексей Сергеевич.

Красноцветов наклонился над картиной, вгляделся, нахмурился:

-А вот этот дом, он вроде такой же должен быть?

Анна поспешно развернулась к мольберту и узрела результат своих трудов. Всего за последние пол часа дом вырос процентов на десять и успел слегка нависнуть над заснеженным двориком. Отвлеклась, задумалась, перестала сохранять пропорции.

-О, да! - воскликнула художница, и обернулась к Красноцветову с очень милой и любезной улыбкой, - надо же... исказилось... а ведь очень важно сохранять пропорции!

-Да-да, - пробормотал собачник вполголоса, видно Анина милая улыбка вполне походила сейчас на таковую же Альмину, задайся та повторить этот мимический трюк.

-Мне надо закончить картину, - сказала Анна, - и важно сохранить пропорции до конца.

Красноцветов кивнул и поспешно пошел прочь. Анна знала, что он, как и все собачники считает ее слегка полоумной. Ну и пусть! Да что они понимают в искусстве. Вот взять ее нынешнее полотно...

Тут она опомнилась и принялась за работу с новой силой. Следовало все исправить. Краски, которые по идее, должны были густеть и ложиться на морозе комкали, падали на холст легко и изящно.

К вечеру картина была готова. Полностью. Перед тем, как идти домой она остановилась и тщательно вгляделась в картину. Ровненько-ровненько-ровнехонько. Симметрия. Два дома абсолютно одинаковы. РОВНЫ! И никакого перекоса она не сделала, важно это запомнить.

На обратном пути она увидела давешнее письмо, торчащее наполовину из снега, как диковинный пожелтевший флаг. Так никто и не подобрал. Ну что ж, значит не судьба.

Дома поставила мольберт в угол и привычно накрыла полотном. На кухне мать глянула на Анну как-то странно - новым взглядом, в котором, Анна могла поклясться, была тревога. Вот уж не ожидала!

-Аня, - спросила мать, - ты себя хорошо чувствуешь?

-Замечательно мам, - произнесла та в ответ, почувствовав вдруг неясное душевное тепло по отношению к своей стареющей родительнице, тоже давно забытое ощущение, - я соблюла симметрию, а это самое главное.

Мать смотрела на нее - и ведь точно, встревожено.

Со странным чувством обладательница самой симметричной картины на свете легла спать. Она ощущала усталость, облегчение, но вместе с тем неясную тревогу - как если на приеме у зубного врача вам говорят что поставили пломбу на один зуб, но придется придти еще раз, чтобы обработать другой.

Ночью что-то пробудило ее. Анна замерла в своей постели, глядя в потолок - на бледный квадрат света, падающий из окна. За окном молочный лунный полумесяц шагал по крышам в неблизкое утро. Час был самый глухой, полночный. Зачем же она проснулась?

Ах да... Анна поднялась и, поджимая ноги от нещадно щекочущего их ковра, направилась в угол, к мольберту. Уверенным движением передвинула его к окну, так чтобы луна освещала ткань. Сдернула покрывало и швырнула его в угол.

Открывшееся зрелище по эстетичности могло поспорить с состоящей из червей мясной запеканкой.