Я очень любил, чтобы на меня при Наташе Кулагиной поглядывали девчонки и чтобы она это замечала. Я был счастлив, если при ней ко мне обращались за помощью, просили что-нибудь объяснить: задачку или там теорему… Но когда при ней ко мне относились пренебрежительно, я ужасно страдал.

- Понимаете, - стал я объяснять сразу всем, - напрашивается такая догадка: раз электричества не было, Дачник мог вылезти через окно, схватиться за провода (они были в тот миг безопасны!), потом мог долезть, цепляясь за них, как циркач, до первого столба, а потом спуститься на землю. И навсегда скрыться от родственников! Поэтому и следов на дачном участке не было. Это, как говорят, гипотеза… То есть предположение.

- Окно было заперто изнутри, - сказал Глеб.

- Тогда гипотеза отпадает!

- Если ты, парнек… - угрожающе начал Племянник. Слово «паренек» он упорно сокращал на одно «е», и слово звучало пренебрежительно. Сердце мое сжалось от боли: ведь рядом была Наташа.

- Гипотеза отпадает! - громко повторил я, трепеща всем телом при мысли о том, что он совсем уж унизит меня при н е й. И я не смогу потребовать удовлетворения: все-таки он был в два раза длинней меня.

Он снова махнул ручищей, словно прогнал комара. Но все-таки оскорбительные слова не слетели с его насмешливых губ.

Мы спустились по «ворчливо-скрипучей» лестнице, которая не скрипела.

Племянник распахнул какую-то дверь, пригнулся и вошел в комнату. Мы тоже вошли. Комната переходила прямо в террасу, а терраса выходила прямо во двор.

- Хороший был писатель, - сказал Племянник. - Он у тетки дачу сразу на полгода, а то и на год снимал. И деньги вперед платил. Хороший писатель!

- В этой комнате он создавал «Старую дачу»? - спросил я.

- Слушай, парнек, если ты будешь выскакивать… Если ты будешь…

- Понятно! Понятно! - перебил я. - Я нарушаю ваш план? Это, поверьте, от нетерпения!

Опять он не успел унизить меня при ней.

- Писатель здесь не писал, - сообщил нам Племянник. - Он про Дачника в подвале писал. В подземелье… Миронова продолжала записывать.

- Здесь есть подземелье? - шепотом спросил я.

- Он утром залезет туда - и баста. До обеда не видно, будто мать родная не родила… Соображаете?

- Философ Диоген сочинял в бочке, - лениво изрек Покойник. - А этот, значит, в подвале?

- Он там страху на себя нагонял, - объяснил нам Племянник. - Там сыро, темно…

- Понимаю: входил в настроение! - продолжал выхваляться Покойник.

Племянник Григорий почему-то не крикнул ему: «Слушай, парнек!..» - а рассказывал дальше:

- Я там бумажки какие-то нашел, листочки… Хотел выбросить, а тетка говорит: «Снеси-ка в музей!» Я и снес. Есть у нас музей на соседней станции.

- Видимо, краеведческий, - высказал предположение Покойник.

Племянник и тут не цыкнул на него, а спокойно сказал:

- Ага, этот самый. Мне благодарность в письменном виде выдали! Бумажки эти под стеклом разложили и написали:

«Найдены и доставлены Григорием Шавкиным». Теперь все читают. Экскурсантам про меня рассказывают… Соображаете?

- Еще бы: рукописи, черновики! - снова вмешался Покойник.

- Они самые! - согласился Племянник.

Я давно заметил, что личности вроде Племянника обычно выбирают одного какого-нибудь человека и начинают к нему придираться: «Ну, чего смотришь?

Чего уставился? Чего тут стоишь? Чего тут сидишь?» Хотя все остальные тоже смотрят, тоже стоят и тоже сидят.