А мама? Как же мама?

Тина выбежала на улицу и, прислонившись к запорошенной снегом лавочке, стала дышать глубоко и медленно. И-раз, и-два, вздох, выдох, вздох… Все нормально.

Рано делать выводы. Тем более такие страшные.

Ее мать участвовала в фиктивных похоронах собственной дочери?!

Но этого не может быть! Быть этого не может.

Позвонить. Надо немедленно позвонить в Москву и спросить… Привет, мам, ты случайно тринадцать лет назад не рыдала над моим гробом, а потом у тебя, тоже случайно, не было ли амнезии, в связи с которой ты напрочь забыла о моей могилке?..

Вот ужас-то!

Тина интенсивно потрясла головой, так что в ушах зазвенело, и мыслей — глупых, жестоких, отвратительных — вроде бы стало поменьше. От остальных она избавится позже. Сейчас все-таки надо позвонить. Нет, может, и не надо, но хочется.

Хочется до слез.

— Ефимыч? Привет, это я.

— Валентина, ты где? — Голос у мужа был умеренно встревожен. Значительно больше в нем звучало сердитой разочарованности. — Почему звонит твоя эта Леночка? Ты сама уже не в состоянии к телефону подойти?

— Ну, вот сейчас же звоню.

Слезы высохли моментально. Наверное, ветер подул особенно резко.

— Тебе Ксюху дать? Или Сашку сначала? — немного подобрев, спросил Ефимыч.

— Вообще-то, я с тобой хотела поговорить.

— Поговорить? Что-то случилось?

— Нет, — быстро возразила она, — ничего не случилось. Мне просто захотелось… тебя услышать.

Муж тяжело пыхтел в трубку, и в этом сопении Тина отчетливо разгадала удивление и недоверчивость.

— Ефимыч, правда, я соскучилась.

— По дому?

— По тебе.

Она так редко говорила ему «ты», что сейчас сама себе изумилась.

Неужели сегодняшнее утро настолько выбило из колеи? И руки непривычно трясутся, и губы нервно прыгают, с трудом произнося слова — какие-то бесполезные, «мыльные» слова. И снова наворачиваются слезы от дикого желания и невозможности прижаться к надежному, теплому боку, спрятаться и выплакать боль и страх.

— Валентина, — отозвался наконец муж, — у тебя точно все в порядке? Ты, кстати, где? Секретарша говорит, что не знает, куда ты поехала. Вот объясни, зачем нужны секретарши, если они не знают, где находится начальство.

Он всегда сердился, если чего-то не понимал.

Сейчас Геннадий Ефимыч не понимал многого: что за срочная командировка может быть у директора рекламного агентства, почему секретарь не знает места обитания начальницы, откуда взялся у этой самой начальницы и по совместительству его жены столь диковинный тон, странно похожий на жалобный и виноватый одновременно. В чем она провинилась? На что жалуется? Да его Валентина никогда ни на что не жаловалась! Не имела такой привычки, чем и заслужила безграничное его уважение.

Что же там стряслось, в этой командировке?

Тина что-то тарахтела, но ни на один вопрос мужа так и не дала внятного ответа.

— А мама дома, Ефимыч? — вдруг перебила она саму себя.

— Дома. Позвать?

Что она скажет?! Что она спросит?! «Мама, тринадцать лет назад, когда ты осталась одна в Бердске, что там произошло?» Нет, это полный идиотизм.

— Не надо, Ефимыч, не зови. Я просто так спросила.

— Ты скоро вернешься?

— В понедельник. Извини, накрылись наши выходные.

Ефимыч пробурчал, что он к этому давным-давно привык. Потом пожелал удачи в делах, передал привет от детей и повесил трубку.