После этого происшествия Гринц буквально окаменел от горя. Он отказывался от еды, не мог спать, ни с кем не хотел разговаривать. Воин был для него всем — семьей, сообщником, защитником и товарищем. Несколько дней Гринц не двигаясь просидел в своей комнате, невидящими глазами глядя перед собой, а потом исчез. Встревоженный Джарвас организовал поиски, но они были безрезультатны. Наутро Гринц так же неожиданно возвратился — и Джарвас не узнал его. От прежнего мальчика не осталось и следа. Руки его были в крови, а взгляд стал холодным и жестким. Он никому не сказал, что с ним было той ночью, но никто не удивился, узнав, что одного из стражников нашли в тенистой аллее с перерезанным горлом.

После этого Гринц стал еще более нелюдимым, редко улыбался и почти никогда не смеялся. Кражи, которые раньше были для него чем-то вроде игры, теперь превратились в серьезное дело, и над ним нависла нешуточная опасность. Если до сих пор он воровал лишь столько, сколько требуется на еду и одежку, то сейчас потрошил кошельки и дома богатых купцов с невероятным размахом — и к тому же начал играть на большие деньги. Поначалу Джарвас решил, что он копит на что-то, но на что? Что он хочет себе купить? Друзей? Безопасность? Новую жизнь, лишенную Нищеты и страданий? Только теперь ему стало ясно, что Гринц таким образом готовился к вчерашней краже. Пендрал лишил парня всего, что он любил, и Гринц хотел отомстить.

Джарвас содрогнулся. Бедный Гринц! Конечно, за ним было много грехов, но, украв бриллианты, он перестал быть обычным вором. Обычных воров прилюдно пороли или отправляли на восстановительные работы в разрушенные части города, однако Гринцу на это нечего было надеяться.

За такое преступление полагалась только одна кара, и если он арестован, то ему завтра же отрубят руки.

Добравшись до гарнизона, Джарвас запыхался и обливался потом, но не мог позволить себе передышку. Его уверенность в том, что Гринца схватили, росла с каждой минутой. По утрам на воротах гарнизона вывешивали список арестованных накануне преступников, и хотя Джарвас боялся увидеть среди них имя Гринца, неизвестность была еще тяжелее.

У ворот уже толпились люди. Кто-то негромко плакал, другие с безопасного расстояния выкрикивали проклятия и оскорбления в адрес двух стражников, призванных следить за порядком. Джарвасу вдруг расхотелось подходить ближе, но, обругав себя трусом, он все же подошел к белому листку, пришпиленному к дубовой створке.

Сегодня имен было мало — и Гринц среди них не упоминался. Чувствуя несказанное облегчение и слабость в усталых ногах, Джарвас выбрался из толпы и побрел к «Невидимому единорогу». Если бы он так не устал, то непременно пустился бы в пляс.

Таверна, как всегда, поражала опрятностью и чистотой. Чистые окна, новые ставни, яркие краски, тепло и уют. При прежнем владельце такого не было и в помине. За новенькой деревянной стойкой, приветливо улыбаясь, стоял старина Харгорн.

В «Единороге», несмотря на ранний час, было довольно людно. Утренние завсегдатаи — купцы, ремесленники и солдаты из гарнизона, сменившиеся с караула, — уже вовсю лопали завтрак. Таверна была в городе одной из наиболее популярных, а Харгорн, несмотря на почтенный возраст, имел репутацию человека, умеющего позаботиться как о себе, так и о посетителях. После исчезновения Волшебного Народа он оставил военную службу и решил содержать таверну на пару — с кем бы вы думали? — с прежней кухаркой Ваннора Геббой.

Харгорн и Гебба казались абсолютно несовместимыми любому, кто хоть мало-мальски знал эту парочку. Как мог здравомыслящий, обстоятельный, молчаливый солдат сговориться с болтливой, вспыльчивой и суетливой поварихой? Как могла такая домашняя, чистоплотная женщина терпеть его солдатские замашки? И тем не менее это, поначалу сугубо деловое, партнерство становилось все крепче и постепенно перерастало уже в нечто совсем иное.