|
Герцогиня медленно спросила: - При этом ты его любишь? - Конечно, мое сострадание любит бедняжку. - Сострадание к... этому! Если бы он понял это слово, он высмеял бы тебя. Ведь он здоров, любим и самоуверен безмерно. Может быть, он даже рассердился бы. - Никогда. Это было бы ему совершенно безразлично. Сострадание раздражает только больных; поверь сестре милосердия... Он чувствует себя сильным и уверенным, а я испытываю сострадание именно к его красоте, его цельности, его успехам, и к спокойствию и непосредственности, с которыми он наслаждается ими. Мы, слабые, не правда ли, мы укрощаем свою судьбу с помощью ума. Для него же существует только случай, счастье или несчастье игрока. Он вооружается против жизни верой в фетишей и упованием на хорошую карту. По происхождению он житель Кампаньи, не имеющий понятия о том, откуда он, а по натуре игрок, не задумывающийся над будущим. Он - только игра случая, бедняжка. Когда я заглядываю в чудесный, темный колодезь его очей, - что только не дремлет там, неведомое ему самому, и всему этому предназначено когда-нибудь выйти наружу. Какие инстинкты! Темные и смутные, как бесчисленные ряды крестьян, исчезающие во мраке за его рождением. Какие судьбы! Может быть, пышность и торжество, может быть, нищета... может быть... кровь. - Ты поэтесса, Биче! А в часы отрезвления? Ведь ты, конечно, любишь его только моментами. - Нет... всегда! - Всегда? Что за слово! Всегда, Биче, любят только нас, женщин. Когда мы отдыхаем, погруженные в себя, тихонько сидим, сложив руки, смотрим в огонь свечи и улыбаемся. Такими жаждут нас мужчины: мне это сказал один в Париже, наблюдавший меня; впрочем, я это знала и без него... Но мужчина! Он ценится не по талии и ямочкам, а по своим делам и уму. С ними он возвышается и падает. Он может быть любимым только в очень счастливые мгновения. Она колебалась, и имя Павица осталось непроизнесенным из того нежного стыда, который герцогиня узнала только с тех пор, как приобрела подругу. - Мужчина, которого я когда-то любила, был иногда великим героем. В остальное время я его не знала. Бла возразила: - Бедная Виоланта. Я считаю Орфео всегда великим в любви. Разве мужчине, которого я люблю, надо быть великим еще в чем-нибудь? Он исполняет все мои поручения, получает за меня деньги в редакциях. Может быть, он хочет знать, сколько я зарабатываю. Но я думаю, что он избавляет меня от всякой прозы, он устилает цветами мой путь и наполняет ими мою комнату. Уходя, герцогиня пожала руку Пизелли в награду за то, что он так красиво стоял и украшал ее поле зрения. Она чувствовала желание всунуть ему в рот что-нибудь сладкое. Пизелли выпрямился и воскликнул: - Какое счастье! Мы одни! Он обнял Бла и подошел вместе с ней, в упоении театрального счастья, к широко раскрытому, сияющему синевой окну. Она умоляюще смотрела на его нахмуренные брови. - Ты так любовно наклоняешь голову, и все-таки в ней есть что-то яростное. Его плохое настроение прорвалась с пугающей внезапностью. - Черт бы побрал эту женщину! - Орфео! - Какое высокомерие! - проскрежетал он, размахивая руками. - Какое высокомерие! Но оно будет наказано! Пусть она подождет, ее высокомерие будет наказано! - Боже мой! Что же она тебе сделала? - Мне? Решительно ничего. |
