Она указывает большим пальцем за спину.

Он поворачивается. Всю стену слева от входной двери занимает встроенный шкаф с зеркальными дверцами. Одна распахнута, обнажая полки, плотно заставленные книгами и коробками, обклеенные бледно-розовой бумагой в цвет обоев. Своего отражения он не видит. Придется вставать или сгибаться пополам.

Он решает встать и проверить кое-что еще.

Осторожно сдвигает голову Эш. Рывком вскакивает на ноги. В голове гулкий звон, словно в колоколе заблудился ветер.

Он подходит к окну. Сует в жалюзи палец и выглядывает наружу через щель в плотном полотне соломинок.

Снаружи под лучами солнца плавится улица. Насколько может судить, где-то в старой Москве. Пешеходы и машины выглядят самыми настоящими. Дом напротив затянут зеленой строительной сеткой. На лесах прохлаждаются гастербайтеры. Майки они сняли и чалмой намотали на головы.

Он разворачивается. И видит свое отражение в зеркале.

— Опа! — тихо роняет он.

— Головка бо-бо? — улыбается Эш, глядя на него снизу.

А он не может оторвать глаз от чужака в зеркале.

Нет, тело осталось прежним. Только покрыто плотным темным загаром. И лицо. Волосы выгорели до белизны. Острижены коротким бобриком. Даже брови — белые.

От всего, что он помнит, остался только черный глубокий синяк в подключичной ямке. Будто нещадно вдавили острым штырьком.

Он медленно прощупывает синяк. Под пальцами медленно оживает комок боли.

— Клянусь, это не моя работа, — выдает Эш. Она, ничуть не смущаясь ни своей наготы, ни его продолжает его разглядывать. — Мне можно инкриминировать только царапины на спине. Остальное на себя не возьму, хоть пытайте!

Он на неестественно твердых ногах идет к двери.

Дверь украшает парадный плакат партии СПС. Три богатыря демократии: пузатенький Федоров, стервочка Хакамада и кудлатый пудель Немцов старательно изображают думу о народном благе, ясное видение перспективы и верность идеалам. Игривой рукой, прошедшейся по плакату ядовито-синим маркером, партийная аббревиатура СПС расшифрована как «Случайные Половые Связи». Ниже другим почерком и на другом языке добавлено:»Forever».

Ронин резко распахивает дверь.

Обычная прихожая обычной квартиры. Здесь пахнет кухней и чувствуется характерный запах подъезда.

— Туалет направо, первая дверь, — подсказывает Эш.

— Кто-то еще дома есть?

На полу две пары обуви. Женские и мужские кроссовки.

— Ноу бади ин, фэллоу! — по-эллингтоновски пропевает Эш. — Подруга укатила в свой Минск голосить против Лукашенко. Она же у меня, того, активная феменистка. К универу обещала объявиться. Если менты белорусские не свинтят.

— Оно ей надо? — спрашивает он.

— Так активисты, что их для дебошей вербовали, каждому бесплатный билет до Минска дали. А Манюха свою мамку второй год не видит, вот и купилась.

— Мне бы, девки, ваши проблемы, — бормочет он, почесывая занывший висок.

На полу, кроме кроссовок, еще комом лежит одежда. Получается, с себя все сняли, едва переступили порог.

Он ногой шевелит кучу. Одна пара джинсов и рубашка, на глазок, ему в пору, но таких он не помнит. Не помнит и армейскую куртку, разбросавшую рукава в сторонке. И армейского образца сумку у двери.

Переступает через одежду. Заглядывает в дверной глазок. Вид через рыбий глаз на лестничную клетку достаточно безрадостен: мрачно и пусто. Дверь напротив открывается, выпуская мальчишку с лохматым псом. Оба выглядят вполне натурально.

Организм требует своего, и Ронин идет по адресу, указанному Эш. Потом — в ванную.

Теплый дождь омывает кожу.