Толчок.

Он входит одним резким толчком на всю длину, и мои мышцы сжимаются вокруг него, пульсируя яркой вспышкой боли от его жесткого проникновения, но в тоже время это удовольствие, ощущать его внутри. Я всхлипываю от переполняющих меня чувств, но тут же прикусываю губу, чтобы не издавать никаких звуков.

Я думала, что он будет трахать меня жестко, выплескивая все свои эмоции, утверждая право на меня, но нет, он неспешно выскальзывает из меня, чтобы наполнить меня снова. Он вторгается в меня в неспешном ритме, совершенно лишенный каких-либо эмоций, не так чувственно и жестко, как это было до этого, все его действия мне напоминают, как он брал на грязной земле Тукабу.

Без намека на какие-либо чувства.

Без эмоций.

Только стальное спокойствие и его стремление получить свое удовольствие.

Но я не могу противиться и отрицать, что все, что он делает, чувствуется приятным наслаждением, заставляющим меня возбуждаться снова и снова, но это наслаждение лишь для тела, для моей души — это неправильно.

Скупое действие, направленное на удовлетворение потребности. Не более.

Я желаю большего, потому что он открылся мне и показал себя, показал, что может дать мне, когда я подчиняюсь его власти и поощряю его контроль, я нуждаюсь хоть в каком-то подтверждении, что я не просто дырка или тренажер для траха.

Он продолжает входить в меня тихо, не издавая ни звука. Нет ни стонов, чтобы понять, насколько ему приятно быть со мной. Нет сбивчивого дыхания, чтобы иметь подтверждения, что я желанна для него.

Только размеренные движения его тела в моем. Он заполняет мое тело мучительно медленными ударами. Я понимаю, что он остается полностью глух к моим чувствам и желаниям.

Мои глаза наполняются слезами, когда я понимаю, что не могу иметь с ним сексуальных отношений, построенных на поощрении и разделении наших желаний. Все, что происходит сейчас, полностью лишено всякой интимности, тут все основывается только на удовлетворении потребности.

Я опираюсь ладонями о ковер, и у меня возникает непреодолимое желание оттолкнуться от ковра и сказать ему, чтобы он прекратил, что это все не так, не то, это не мы… Внезапно, Зак вскрикивает: «бл*дь», и резко отшатывается от моего тела.

Я быстро приподнимаюсь и смотрю на него через плечо. Зак сидит на полу, руки расположены на бедрах.

Его глаза, словно кристаллы льда, он совершенно потерян в своих мыслях, грудь тяжело вздымается и опадает в попытке захватить больше воздуха.

— Прости, — бормочет он голосом, переполненным отвращения к самому себе.

Я замираю, когда понимаю, что страдания и вина переполняет его.

— Прости, прости, — повторяет он тихим голосом и отводит от меня взгляд. — Мне не следовало делать этого.

Я поворачиваюсь и двигаюсь к нему. Я останавливаюсь между его ног и поднимаюсь на колени, затем я ласково беру его лицо в свои ладони. Прижимаюсь к нему губами и целую его щеку, затем лоб, потом глаза.

— Все хорошо, все хорошо, — пытаюсь заверить я его.

Когда я отстраняюсь от него, он смотрит на меня неуверенно. Тихим еле слышным голосом он говорит:

— Я больше не знаю, кто я.

Мое сердце сжимается от боли за этого мужчину, потому что он в эту минуту такой потерянный. Я разворачиваюсь и присаживаюсь к нему на колени, обнимаю его и прижимаюсь к основанию шеи. Я хочу его успокоить, подарить ему уют и любовь. Мне становится легче, когда он оборачивает руки вокруг моей талии и крепко обнимает меня.

— Ты — Закариас Истон, — говорю я ему успокаивающим голосом, но в тоже время уверенно и четко. — Ты мальчик, который был лишён своего дома. Ты мужчина, которого лишили жизни по его правилам. И оба этих человека и есть ты. Но, пожалуйста, не забывай, мой любимый, что у тебя в данный момент есть возможность быть тем, кем ты хочешь.