Наконец, испытывая ужасную неловкость за то, что дала волю чувствам, Энни высвободилась из объятий миссис Спренгер и, вытерев щеки, прерывистым шепотом проговорила:

– Извините. Я очень редко плачу.

Затем снова повернулась к умывальнику и, коснувшись волос, уныло спросила:

– Наверно, безнадежное дело?

– Почему же. Но прежде чем обрабатывать керосином, придется, видно, их обрезать. Тогда легче будет расчесать.

Энни закрыла глаза, которые еще жгло от недавних слез, и отрицательно покачала головой:

– Нет. Если придется сидеть день и ночь напролет, я все равно постараюсь их спасти, насколько это удастся. Итан любил мои волосы, – с болью в голосе произнесла она. – Он говорил, что они у меня, как у ангела.

– Итан любил вас, моя милая, – мягко отозвалась Кора, а затем, подойдя сзади к Энни и посмотрев на спутанный клубок волос, решительно заявила: – Если вы в состоянии вытерпеть боль, когда будем продираться через эти дебри гребенкой, то я готова помочь вам спасти ваши волосы. И пусть даже это займет у нас целую ночь, меня это не волнует. Все равно ведь Уилл будет занят с капитаном Уокером, и мне кажется, он еще не скоро освободится. А когда закончим, пойдем их навестим. Если хотите, можете поподробнее рассказать мне о вашей маленькой девочке.

– Нет, не могу – не сейчас, – прошептала Энни. – Пока еще не могу.

4

Энни сидела в кресле-качалке с деревянной спинкой и тихонько раскачивалась, глубоко погрузившись в свои мысли. На ней было голубое ситцевое платье, взятое у Коры Спренгер. Она не стала принимать настойку опия: ей не хотелось ложиться. Все для нее было непривычно новым, и в продолжение дня у нее постоянно менялось настроение – то это была радость от вновь обретенной свободы, то боль от постигших ее потерь.

Ее рассеянно блуждающий взгляд остановился на кровати: красивое, аккуратно отвернутое стеганое одеяло домашней работы, накрахмаленная, отделанная кружевами, белоснежная простыня. В последний раз, когда ей довелось спать в настоящей постели, она лежала под своим собственным стеганым одеялом, а рядом был ее муж.

В ту ночь они с Итаном занимались любовью почти до полного изнеможения, а потом долго лежали без сна, строя планы поездки в Новый Орлеан. Они собирались навестить семью младшего брата мужа: Итану хотелось познакомить их с женой и детьми. Интересно, узнал ли Мэтью о смерти брата и привел ли в порядок их с мужем дела?

Обводя взглядом комнату и замечая все те мелочи, с помощью которых Коре удалось создать атмосферу уюта в доме, Энни ощущала горечь своих утрат еще острее – пожалуй, так тоскливо ей не было с тех пор, как у нее отняли Сюзанну. Теперь у нее не было никого – ни мужа, который поддержал бы ее в трудную минуту, ни малыша, который постоянно дергал бы ее за юбку, ни пытливой маленькой девочки, которая ходила бы за ней по пятам.

Но она на свободе, напомнила себе Энни, и должна быть благодарна судьбе хотя бы за это. Теперь она может искать Сюзанну и надоедать властям до тех пор, пока они не помогут ей в этом. Она может отправиться домой и, восстановив свои силы, приступить к поискам дочери.

Единственным звуком, нарушавшим тишину в доме, было громкое тиканье больших часов в гостиной. Энни слышала, как пробило сначала три четверти, а затем десять часов.

«Десять часов, и все хорошо, – внушала она себе, – а если и нет, ты должна сделать, чтоб было хорошо. Ведь ты старалась выжить не просто так».

Ощущение одиночества, создаваемое тиканьем часов, было невыносимым. Встав с кресла, она подошла к окну и выглянула на улицу. Ветер улегся, и буран полностью прекратился, покрыв землю толстым слоем первозданно чистого снега. При свете луны была видна одинокая фигура совершающего обход часового, который вскоре исчез между домами.