— Я на табуретке с час пересижу и пойду. Светать будет, — предложила женщина.

— Слушай, мы — не дети! Иди, ложись! Сама знаешь, что еще и завтра буран не стихнет. Тут уж не до чванства. Дыши по условиям. Главное — выжить, прав тот, кто додышит. И ты мне не указывай в моем доме, — сдернул с Анны телогрейку, подтолкнул к койке.

Она легла поверх одеяла, свернулась калачиком. Гоша достал из-под кровати старый матрац, положил на пол и лег, не раздеваясь. Только свет выключил.

— Гош, а сколько тебе лет? — услышал тихое.

— Много. Тебе зачем знать?

— Жалко тебя…

— Спи. Бабья жалость как змеиный укус. Не от каждого очухаешься.

— Видно, тебе всегда попадались хреновые бабы! — посочувствовала Анна.

— Все вы одинаковы! Ни одной нельзя верить.

— А как же меня оставил?

— Пурга принесла на хвосте. И потом всего на одну ночь. Ни в жены…

— Ты думаешь, что в нашем Усть-Большерецке лучше найдешь?

— Ну, ты, блин, даешь! Да я и не собираюсь искать себе бабу! Зачем морока? Через пять лет на материк уеду, насовсем. К чему туда бабу везти? Там своих — кубометры. Любую клей хоть в подворотне, хоть на скамейке.

— А если не нравится она?

— Чудачка! Прижмет, так и коза за красотку сойдет. Бывает, не до выбора, — прислушался к голосу пурги за окном.

Он явно ослаб, уже не гудел в трубе. И лишь в окно, наполовину занесенное снегом, уже заглянула рассветная полоска. Гошка встал. Ветер еще гулял вокруг дома, гладил холодными белыми крыльями макушки и спины сугробов, будто причесывал их, похожих на белых медведей, вышедших на охоту.

Корнеев увидел, сколько сугробов намела пурга. Дорогу к дому совсем не видно. Тропинка к реке переметена. Дома засыпало так, что даже крыш не видно. Лишь кое-где торчат трубы. Пока откопают, отбросят снег от домов, прилетит новый ураган, большей силы, и снова укутает поселок в снег с головами.

Гоша печально смотрит на часть улицы, видневшуюся из окна. Сегодня и ему придется брать лопату в руки и откапывать дом и дорожку, чтоб хоть несколько дней дышать свободно, забыв о буране. Он не ушел, он просто заснул ненадолго в каком-то сугробе. Его не стоит трогать, пусть спит подольше.

Поселенец оглядывается на кровать. Анна спит. Руки на груди крестом сложила, дышит тихо, еле слышно. Что видится ей?

«Хорошо, жива осталась, не погубила бабу пурга, не заморозила насмерть. Жива Степкина мать. Он, верно, не подозревает, что мог потерять ее навсегда. А как бы жил, оставшись здесь круглым сиротой, пусть и средь вольных людей? Нынче родные не нужны, а уж чужие и подавно. Поморозило б тут пацана. Никто б не сжалился, не взял к себе, не устроил бы его судьбу», — думает Георгий.

Он услышал, как проснулся Бондарев, босыми ногами прошлепал к окну. Довольно крякнул, радуясь угомонившейся пурге. Поставил чайник.

Проснулись Андрей с Маринкой. Закричал ребенок. Ее плач разбудил Анну. Та, проснувшись, не сразу вспомнила, где находится, но вскоре сорвалась с постели, мигом оделась и, поблагодарив поселенца, расцеловав в обе щеки, бегом выскочила из дома.

Гоша не стал провожать ее, не было смысла. Он остался дома, ждал, когда трактора расчистят дороги. Без этого не стоило выводить из конюшни лошадь.

Гоша решил сегодня сходить на пекарню, а еще заглянуть в парикмахерскую. Знал, что раньше вечера не успеют тракторы расчистить улицы от заносов.

Он услышал, как ушли на работу соседи. Все спешили, оно и понятно, добраться до работы через сугробы — не подарок. Вон Бондарев додумался, по- пластунски ползет через заносы. Андрей Маринку то за руки, то за шиворот вытаскивает из снега. Ребенок в крике заходится, падает из санок.