|
А мне сейчас на «мокряк» раскручиваться не с руки — других проблем хватает. На больничку ты работать будешь — это я тебе после сегодняшнего случая обещаю точно, но если, не дай Бог, сделаешь то, что собираешься сделать, — всем вам, стоящим рядом, — кранты! Это не пустые обещания, можешь мне поверить на слово, Лось! У тебя останется только два выхода: или убить меня, или умереть самому, третьего не дано.
— Ну хорошо, моя маленькая, убедил — я воспользуюсь твоим первым предложением! — сюсюкал, распаляясь, Лось. — Здесь, в подвале прачечной, есть отличная котельная — там ты и сгоришь, весь, без остатка. И пепел твой развею я в ночи! — промурлыкал он, пристраиваясь поудобнее сзади Грунского, и вдруг досадливо вскрикнул: — Да ты девочка совсем еще, без вазелина с моим инструментом здесь делать нечего! Хомяк, Сука, Черпак, а ну, живо в больницу за смазкой, пока я на склад схожу за настоящим чаем — не пить же мне помои после вас! — Лось, а может, пока эти сбегают, я покараулю «девочку»? — предложил Хомяк. — Сливки снять хочешь, гнида? — замахнулся на него шеф. — И тут мне свинью подложить норовишь? Замочу наглухо! Он лапнул себя сзади за поясницу и, не обнаружив там финореза, прикрикнул на отступавших к двери подельников: — И поищите там, в палате, мое «перышко» под кроватью безногого учителя! Все, разбежались, через пятнадцать минут я вас жду здесь! Пока сгоношите чифирок, я «обработаю» для вас этого соколика, а затем пускайте его вкруговую, сколь душа пожелает, все равно после спалить придется, иначе этот придурок нам всю малину обхезает. Хлопнула входная дверь, качнулось пламя в «керосинке», и Грунский остался один, наедине со своим бедственным положением и безрадостными мыслями. Пока один, но ведь вскоре вернутся эти… Он застонал от ярости и бессилия, напряг руки, ноги — бесполезно, привязаны с усердием и страховкой — на «всякий-який»… Входная дверь, чуть скрипнув, отворилась, впустив волну прохладного ночного воздуха, вновь качнувшего язычок пламени в лампе. «Что такое? — заметалась мысль. — Неужели прошло пятнадцать минут? Или кто-то из этих хануриков все-таки вернулся, чтобы „опустить“ меня первым…» — Грунский, ты здесь? — раздался откуда-то снизу, от порога, знакомый голос. «Сосед по палате, учитель! Вот это да! Но как же он — без ног?..» — Здесь я, здесь, Вазген Анастасович! — обрадованно отозвался он. Вскоре послышался шорох у его ног, секунда — и они свободны. Затем учитель переполз вперед, приподнялся и резанул по веревке, стягивающей руки… финкой Лося. — Не опоздал я? — озабоченно спросил у разминавшего кисти Олега, затем, улыбнувшись, добавил: — Все недостающие части вашего туалета — вон там, на стуле у стола. — Ох, извините! Олег метнулся к столу, натянул одежду и, вернувшись, взволнованно поблагодарил Вазгена Анастасовича: — Огромнейшее спасибо вам, если бы… Впрочем, сейчас не до этого, нужно срочно исчезнуть отсюда на время! — он, нагнувшись, подхватил на руки безногого учителя и шагнул к выходу. — Хотя — будь я на месте Бога — не колеблясь, вернул бы вам ноги за вашу доброту и чуткость… Принеся учителя обратно в палату и уложив на койку, с которой тот сполз двадцать минут назад, Грунский выглянул за дверь и, убедившись, что Хомяк с приятелями все еще ищут вазелин в санчасти, бросил нож Лося на прежнее место — под кровать — и обратился к остальным семерым пациентам в комнате: — У вас, надеюсь, глаза были не на заднице, когда здесь состоялась дискуссия с уголовничком? Так вот, добавлю еще: я уже не первый день наблюдаю, как с вас собирают дань Лосевы «шестерки»: с кого — продуктами, а с кого — деньгами. |
