— Вау! — сказал я.

— Не произносите этого дурацкого слова.

— Хорошо, сэр.

— Полицейские спрашивали, почему я думаю, что это копия, а не оригинал. Я посоветовал им разуть глаза. Им это не понравилось.

— Ну… э… как вы это узнали?

Он хихикнул.

— На металле было выбито: «Сделано в Тайване». Ну, продолжим?

Я сказал:

— Во время первой мировой Тайвань не назывался Тайванем.

— Правильно. Он тогда был Формозой. И на тот момент истории он не был индустриальной страной. — Профессор сел и отхлебнул кофе, который был таким же жидким, как и мой. — Полиция хочет знать, кому принадлежал этот нож. Откуда я могу это знать? Я сказал, что в Англии ношение такого ножа в общественном месте является правонарушением, и спросил их, где они нашли его.

— Что они ответили?

— Они не ответили. Они сказали: «Это вас не касается, дедуля».

Я рассказал ему в подробностях, где полиция раздобыла этот трофей, и он произнес, передразнивая меня:

— Вау!

Я уже начал привыкать к нему и к его тесной комнате: стены, увешанные книжными полками, как у Валентина, заваленный бумагами антикварный стол орехового дерева, латунная лампа под металлическим зеленым абажуром, дающая неяркий свет, ржаво-зеленые бархатные занавески, прицепленные к большим коричневым кольцам, надетым на деревянный карниз, неуместно смотрящийся современный телевизор рядом со старой пишущей машинкой, засушенные поблекшие гортензии во французской вазе и бронзовые часы с римскими цифрами, отсчитывающие уходящее время.

Комната, опрятная и старомодная, пахла старыми книгами, старой кожей, кофе и трубочным дымом — жизнью старого человека. Несмотря на холодный вечер, отопление не работало. Старый трехрядный электрический камин стоял холодный и темный. Профессор был одет в свитер, потертый твидовый пиджак с заплатами на локтях, в домашние брюки из коричневой в клетку шерстяной материи, шею он обмотал шарфом. На носу его сидели бифокальные очки, щеки и подбородок были тщательно выбриты: он мог быть стар и стеснен в средствах, но марку держал по-прежнему.

На столе в серебряной рамке стояло поблекшее старое фото — сам профессор, еще молодой, стоит под руку с женщиной, оба улыбаются.

— Моя жена, — объяснил он, увидев, куда я смотрю. — Она умерла.

— Простите.

— Это случилось давно, — сказал он.

Я допил свой безвкусный кофе, и профессор деликатно поднял вопрос о гонораре.

— Я не забыл, — ответил я, — но есть еще один нож, о котором я должен вас спросить.

— Какой нож?

— На самом деле два ножа. — Я сделал паузу. — У одного рукоять из полированного дерева с разводами — я полагаю, это может быть розовое дерево. Эфес у него черный и черное обоюдоострое лезвие в дюйм шириной и почти в шесть дюймов длиной.

— Черное лезвие?

Я подтвердил это.

— Это прочное, смертоносное и красивое на вид оружие. Можете вы узнать его по описанию?

Он осторожно поставил свою пустую чашку на стол и забрал мою тоже. Потом сказал:

— Самые известные ножи с черными лезвиями — это ножи британских коммандос. Предназначались для того, чтобы снимать часовых ночью.

Я едва не сказал «вау» снова, не столько из-за содержания этой «справки», сколько из-за подтверждения им того, что назначением этих ножей было нести смерть.

— Их обычно держат в ножнах из ткани цвета хаки, — продолжал он, — с петлей для ремня и шнурками — чтобы привязывать ножны к ноге.

— Тот, который я видел, был без ножен, — ответил я.