— Хм-м… — произнес я. — Некоторые из неопознанных отпечатков могут принадлежать О'Харе, а часть — Биллу Робинсону. — Я объяснил, кто такой Билл Робинсон. — И должны быть другие, ведь нападавший на Доротею не надел перчаток.

— Вы уверены? — затаив дыхание, спросил Робби.

— Да. Она сказала, что видела его руку, продетую в рукоять ножа. У него были грязные ногти.

— Господи Иисусе!

— Когда он явился в дом, он не ожидал застать ее. Он не собирался нападать на нее. Он пришел, чтобы вместе с Полом отыскать что-то, что могло быть у Валентина, и я полагаю, что он разнес весь дом в гневе и ярости, потому что ничего не нашел. Как бы то ни было, его отпечатки там должны быть повсюду.

Робби, сбитый с толку, спросил:

— Чьи?

— Я скажу вам, когда буду уверен.

— Не дайте себя убить.

— Конечно, не дам, — отозвался я.

В назначенное время Ивонн поднялась наверх. Она соответствовала излюбленному боссами женскому образу — субтильная калифорнийка, ничего общего с настоящей, беззаботно смеющейся Соней.

В момент своей смерти Соня, согласно сообщениям самых консервативных газет, была одета в «красно-розовую атласную комбинацию», а если судить по словам тех, кто не прочь пощекотать нервы публики, «в блестящее алое мини с узенькими наплечными лямками и в изящные черные босоножки на высоких шпильках».

Ничего удивительного, думал я, что самоубийство было поставлено под сомнение.

Ивонн, грезившая о призрачных любовниках, была одета в свободное белое платье, в американских журналах мод описываемое как «струящееся», то есть мягко обрисовывавшее то, что под ним было. По моей разработке, она также надела золотые серьги с жемчужными подвесками и длинное жемчужное ожерелье, почти достигавшее талии.

Она выглядела божественно неземной и говорила с техасским акцентом.

— Этим утром, — сказал я, — мы будем снимать сцены в должной последовательности. Скажем, так. Сначала вы входите через вот эту треснувшую дверь. — Я указал на дверь. — Подсветка будет с той стороны. Я хочу, чтобы, когда Монкрифф все подготовит, вы встали в дверном проеме и поворачивали голову, пока мы не скажем «стоп». Вы должны будете запомнить это положение и во время съемок повернуть голову именно так, и тогда мы получим прекрасный драматический эффект. Вы входите, но смотрите назад. О'кей? Полагаю, роль свою вы знаете.

Она посмотрела на меня прозрачным взглядом — широко открытые глаза, ни проблеска ума: прекрасно для фильма, но никуда не годится для предварительных технических прогонов.

— Мне говорили, — промолвила она, — что вы сходите с ума, когда приходится переснимать сцену более трех раз. Это так?

— Именно так.

— Полагаю, мне лучше сосредоточиться.

— Милое дитя, — сказал я, подлаживаясь под ее акцент, — сделайте это, и я добьюсь, чтобы вы выступили в ток-шоу.

— «Сегодня в кадре»?

— Возможно.

Несравненные фиалковые глаза затуманились раздумьем, и она тихо отошла в сторону, углубившись в изучение сценария.

Наметив цель, мы продолжили работу. Когда Монкрифф наконец объявил, что доволен размещением подсветки, мы поставили Ивонн в дверном проеме и дюйм за дюймом смещали ее, пока свет снаружи не пронзил ее тонкое струящееся платье, вырисовывая очертания тела для размещенной в «стойле» камеры. На мой вкус, она была слишком плоскогрудой, но вполне вписывалась в образ обитательницы мира грез, как я и надеялся.

— Иисусе! — пробормотал Монкрифф, глядя в глазок камеры.