Я спросил:

— Можешь подать блеск на ее серьги?

— Ты что-то мало требуешь!

Он установил точечную лампу — лампочку, как сказал он, имея в виду чрезвычайно малую световую точку, — чтобы выявить мерцание серег.

— Отлично, — сказал я. — Все готовы? Проводим репетицию. Ивонн, не забывайте: вас преследует домогательствами земной мужчина в отличие от призрачного любовника — земля и небо. Вы смеетесь над ним в своих мыслях, хотя и не показываете этого открыто, поскольку у него есть власть сделать жизнь Нэша — то есть жизнь вашего мужа по фильму — чрезвычайно сложной. Просто представьте, что вас преследует человек, которого вы презираете как мужчину, но с которым не можете быть грубой…

Ивонн хмыкнула:

— Зачем представлять? Я встречаю таких каждый день.

— Держу пари, — полной грудью выдохнул Монкрифф.

— Тогда все нормально, — сказал я, стараясь не засмеяться. — Начинаем прогон. Готовы? Ну… — пауза, — начали!

Со второй репетиции Ивонн сделала все совершенно правильно, и мы дважды сняли эту сцену, оба дубля были приняты.

— Вы куколка, — сказал я ей. Ей это понравилось, тогда как Сильва сочла бы это домогательством или оскорблением. Мне нравились любые женщины; я просто открыл, что, как и с актерами-мужчинами, следует просто принять их взгляд на положение вещей в мире, а не бороться с ним, и это чертовски экономит время.

В следующей сцене Ивонн, ведя разговор с мужчиной за кадром, сообщает, что она обещала приготовить пустующее стойло для лошади, которую вскоре должны привезти. Но она только сейчас вспомнила об этой работе, а ее следует сделать сейчас, прежде чем Ивонн присоединится к вечеринке, которую устраивает ее муж после возвращения домой со скачек.

Она говорит, что так глупо было прийти сюда, где так грязно, в белых туфельках. Не может ли он помочь ей передвинуть платформу с тюками сена, ведь он — взмах ресниц — настолько больше и сильнее, чем хрупкая Ивонн?

— Ради нее я лег бы и умер, — сказал Монкрифф.

— Он более или менее это и сделал.

— Как цинично! — осудил меня Монкрифф, устанавливая лампы в верхней точке, между балками.

Я отрепетировал с Ивонн сцену, где она осознает, что мужчина задумал овладеть ею против ее желания. Мы проследили удивление, беспокойство, отвращение — и насмешку, опасную насмешку. Я уверился, что она понимает и наполняет личными чувствами каждый шаг.

— Чаще всего режиссеры просто кричат на меня, — сказала она, когда в пятый или шестой раз забыла слова.

— Вы выглядите потрясающе, — пояснил я ей. — Все, что вам надо делать, — это играть потрясение. Потом смеяться. Некоторые мужчины не могут вынести, если женщина смеется над ними. Он полон вожделения к вам, а вы считаете, что он смешон. И эти насмешки доводят его до безумия. Он собирается убить вас.

Полное понимание осветило черты ее нежного лица.

— Сбрасывает тесный пиджак, — кивнула она.

— Ивонн, я вас люблю.

Мы сняли длинную серию крупных планов ее лица, по одной эмоции за один раз, и негативные послания на языке тела, нарастание испуга, паники, отчаянного неверия — достаточно, чтобы смонтировать изображение крайнего ужаса от приближения неожиданной смерти.

Ивонн отпустили на ленч, а мы с Монкриффом в это время снимали подсобников, резко захлестывающих веревками балки наверху и завязывающих устрашающие узлы — чтобы показать жестокость, быстроту, беспощадность, которую я хотел передать в фильме. В нормальных условиях все это занимало много времени — захлестнуть, завязать, проверить, но позже, в кино, хороший монтаж создаст впечатление такого ужаса, что у любителей попкорна челюсти сведет.