— Неправильно поняли, Георгий Андреевич, — изо всех сил стараясь сдерживаться, ответил Жигулов. — Вам придется присутствовать при составлении протокола лично.

— Слушай, — Конякин снова взглянул на часы, — давай короче. На какую сумму ты рассчитывал?

— Мне очень жаль, — твердо ответил Жигулов, глядя ему в глаза. Конякин несколько секунд выдерживал взгляд, затем убрал бумажник, достал из кармана пальто богатый портсигар, демонстративно выудил из него сигарету, не спеша закурил.

— Надо же, — пробормотал негромко, адресуя слова только Жигулову. — В первую нашу встречу ты мне показался умнее.

— Со мной это бывает, — не без сарказма согласился Жигулов. Проснувшийся «ногастый волк» резвился вовсю.

— Как фамилия-то твоя, говоришь?

— Жигулов. Анатолий Сергеевич, — с удовольствием повторил тот. — Следователь. Двести сорок второе отделение. Вы лучше запишите, Георгий Андреевич, а то ведь, не ровен час, забудете.

— Не забуду, Толя, не волнуйся. Что, решил на характер взять?

— Простите? — насмешливо отозвался Жигулов. — Я по фене, знаете, как-то не очень… Это опера у нас спецы, а мне, кабинетной крысе, когда было грамоте обучаться?

— Ну понятно. По-мирному решать вопрос ты не хочешь.

— Да я-то хочу. Это у вас времени нет, чтобы по-мирному.

— А хочешь, Толя, я тебе докажу, что твой закон — говно? И сам ты — такое же говно, как твой закон. Хочешь? Вот я завтра часиков в десять утра позвоню своему хорошему знакомому, генералу Сигалову. Слыхал про такого? Слыхал, конечно. Он у вас в МВД большой начальник. А в одиннадцать ты лично, без всяких протоколов и расписок, подгонишь эту вот «бээмвушку» к моему подъезду. А потом еще поднимешься ко мне в квартиру и попросишь прощения. Хорошенько попросишь, с душой. — Конякин улыбнулся недобро. — Как тебе, Толя, такая перспективка? Григорьев уловил краем уха кусок разговора, повернулся, прищурясь, уставился на Конякина. Тот даже не смутился.

— Вообще-то у меня на утро другие планы, — задумчиво проговорил Жигулов. — Столько дел. Одно не успеваешь закончить, а тут уже куча других наваливается. Вот и приходится крутиться.

— Блатуешь, значит? — Тонкие губы Конякина изогнулись в презрительной усмешке. — Ну давай, поблатуй пока. Посмотрим, как ты завтра запоешь.

— Да уж. Слух у меня, как у тетерева. Когда я пою, на это стоит посмотреть. Конякин отвернулся и зашагал к «Вольво». Его зам, Миша, выжидательно смотрел на хозяина. Но тот лишь махнул рукой. Поехали, мол. Парень послушно забрался на переднее сиденье.

— Георгий Андреевич, — окликнул Жигулов. — Как машину-то оформлять? Как «отказняк»? Тот даже не оглянулся. Забрался на заднее сиденье «Вольво». Иномарка, мягко заурчав движком, сделала круг по площадке и умчалась в темноту. Проводив ее взглядом, Жигулов повернулся к понятым:

— Извините, товарищи, за беспокойство. Спасибо. Вы свободны. Те покорно зашагали прочь, вполголоса обсуждая между собой разыгравшуюся только что сцену. К Жигулову подошел Боря Григорьев, постоял рядом, сплюнул на асфальт, поинтересовался с безразличием, плохо скрывающим злость:

— Из-за этого м…ка Владимирыч две пули словил? — Жигулов не стал отвечать. Закурил, затянулся глубоко, выдохнул сероватый дым в темно-синее, с редкими багровыми прожилками небо. — Все настроение испортил, паскудыш, — досадливо выругался Григорьев и побрел через стоянку к служебному помещению.