— Это и есть великая цель всех нас здесь! Сам Аллах прислал вас к нам в помощники!

На шум ворвались охранники и недоуменно уставились на нас.

— В чем дело? — мулла недовольно обернулся.

— Не любит дядька, когда его прерывают. Сам себя слушать любит!

— У вас все в порядке?

— Все в порядке. Что мне могут сделать эти два помощника в священной войне против неверных?

— Мы за дверью. Если что — зовите! — охрана закрыла дверь и удалилась.

— Так на чем я остановился? Ах, да! Так вот, началась священная война…

— Это мы уже слышали. Война за землю своих предков.

— Нет, вы не поняли, война против неверных, тех, кто не чтит пророка Мухаммеда! Начали ее первыми русские, когда вошли на священные земли братского народа Афганистана. И теперь здесь, когда мы изгнали русских собак с нашей земли, надо добить их прихвостней — армян. Они топчут нашу землю, едят наш хлеб.

Мы устали терпеть этот произвол. А после обеда, когда солнце будет в зените, нам проводить занятия.

— Что вы от нас хотите?

— Я хочу, чтобы вы подумали и приняли самую правильную религию на земле — ислам! — голос миссионера был торжественен.

— А зачем?

— Как зачем? Вы и так помогаете нам, но когда вы примите ислам, вы будете нашими братьями, будете ходить без охраны. Мы найдем вам жен, дадим новые имена.

— А со старыми женами что делать?

— Если они примут ислам, то можете жить с ними.

— Ну да, чтобы мне член укоротили! Нафиг!

— Ну, это не обязательная процедура, — мулла снисходительно улыбнулся.

— А если мы откажемся?

— Тогда я буду сомневаться в искренности ваших поступков, и сделаю все, чтобы ваша жизнь стала невыносимой!

— Тогда иди сам проводи занятия с личным составом по огневой подготовке. Если бы не мы, так они бы в первом бою у тебя остались на поле с молитвой и сломанным оружием.

— Мое оружие — слово. А вы подумайте! Крепко подумайте!

— Хорошо, мы подумаем. А сейчас нам нужно отдыхать, наши раны еще не зажили. Они, кстати, тоже были нанесены во имя вашей великой войны. Так что можете считать нас мучениками, — Витька все-таки не удержался и съязвил.

Мулла встал, с достоинством наклонил голову и вышел.

Мы откинулись.

— Интересно, а Модаев принял ислам?

— Наверное. Так ему член обрезали? Теперь он не просто м…к, а будет м…к обрезанный!

— А если снова поведут на расстрел? Что тогда делать будем?

— Не знаю. Одно дело быть инструктором, а другое — веру поменять.

— Я сам как-то не задумывался об этом, но очень не хочется ислам принимать. Есть же предел человеческому падению.

— Интересная мысль! Надо будет спросить у Модаева при случае. Упал он морально до конца или нет?

— Ладно. Спи!

Мы прикорнули на час-полтора, и после обеда снова на лошаденке добрались до стрельбища.

Стрелял личный состав по три пробных и по три зачетных выстрела. Мало кто поражал мишени. Многие злились, психовали. Все, кто не попал, ругали свои автоматы. Когда все по кругу закончили, мы построили их и начали говорить.

— Вы поняли, как трудно, сложно стрелять?

— Поняли, только не попадаем.

— Какое расстояние до мишеней? — я обратился к бойцу, стоявшему передо мной.

— Не знаю. Думаю, метров сто.

— Теперь смотри на свой автомат.