— Это ненадолго.

— Спасибо, утешил.

— Ребра мне еще не ломали, но чует моя задница, что скоро узнаю, каково это.

— Не волнуйся, — узнаешь! Ничего хорошего. Гуд бай, Америка!

— Опять?

— Снова. Мандраж бьет, вот и лезет в голову всякая ересь.

Мы старались своей болтовней загнать страх вглубь. Но это не особенно получалось. Страшно! Очень страшно! Во рту пересохло. Липкий пот стекал со лба, струился по груди и между лопаток холодной змеей страха, доходил до брючного ремня и растекался по пояснице. Нервы на пределе, каждая клеточка кожи приготовилась к боли. Господи! Дай мне, дай нам силы! Ведь ни за хрен собачий будут бить!

Так, надо успокоиться и не подавать вида, что тебе страшно. Вдох, выдох, медленный вдох и очень медленный выдох. Эх, сейчас бы водочки стаканяру засадить! Предлагал ведь утром Виктор! Так нет же. Воротило меня от спиртного. А так бы напились бы с утра до поросячьего визга, глядишь, и шкура целее была бы! Гуд бай, Америка!

Тем временем принесли скамейки, на краю плаца замаячила разбитая рожа Модаева. Он нес свои побои как герой, получивший их боях за Родину. Рассказывали, как некоторые сволочи побои, полученные в результате местных драк, выдавали за боевые и получали какие-то награды за это.

Сережа, судя по последним месяцам его жизни, способен на любую подлость. Глубока же ты, бездна человеческого падения!

— Похоже, что именно он будет командовать нашей экзекуцией, — пробормотал Виктор и сплюнул на землю.

— М-да. Влипли.

— Орать будем?

— А ты что, героя будешь из себя строить?

— Смотря как бить будут. Сигарета есть?

Мы закурили, впервые в жизни мы курили на плацу. Плевать на все эти условности. Когда выводили на расстрел, мы уже, в принципе, простились с жизнью, а теперь был иной расклад. Обидно! От этих побоев можно и помереть, а можно на всю жизнь остаться инвалидом… Ох, и достала меня эта песенка «Гуд бай, Америка!»

Сделав пару затяжек, я щелчком отправил окурок в кусты.

— Туши, Витька. Плац — священное место. Этому меня в училище в первый же день научили.

— Меня тоже научили. Толку-то!

Модаев вышел на середину плаца.

— Батальону построиться в каре! — проорал он.

— Интересно, а они вообще знают, что такое «каре»? — спросил я?

— Сейчас посмотрим. А тебе не все равно?

— Хочется посмотреть, как они будут строиться в каре.

— Это может стать последним, что увидишь в жизни.

— Зато повеселюсь от души.

— А потом они.

— Каждому свое. Каждый развлекается, как может!

— А ты оптимист!

На плацу тем временем творился цирк. Батальон действительно не знал, что такое каре. Не научил их этому начальник штаба.

Витя решил рискнуть. Он сделал шаг вперед и заорал во всю силу своих легких, перекрывая шум батальона:

— Батальон! Слушай мою команду! — выдержал двухсекундную паузу и продолжил: — Просто построиться! Живо! Становись! — рявкнул он.

Я понял, что он хотел сделать. Хоть и ополченцы, но они знали уже, что такое команды, и начали строиться. Сейчас главное не упустить инициативу!

— Отставить! — завизжал Модаев.

Хорошо же мы ему морду разворотили! И он лишь мог шипеть и сипеть. Батальон уже начал строиться по Витькиной команде, и предателя никто не слышал!

Когда роты более-менее построились, Витя дал команду:

— Первая рота — правое плечо вперед, третья рота — левое плечо вперед, шагом а-арш! — исполнительную команду Витька проорал что было мочи.