«Ну, теперь-то я покажу им фокус, — подумал Вестбрук. — Нет, конечно, не убью этих подонков, но заставлю подумать, будто они уже умерли».

— Боже! — неожиданно воскликнул он. — Боже! — С этими словами он отшвырнул деревяшку. — Да что же это со мной происходит? Что на меня нашло?

И когда Гусики вернулись с работы, он лишь поговорил с ними.

По его словам, ничего веселого в краже не было. Ни веселого, ни умного, ни смелого — разве что она являлась для кого-то источником боли и страданий. И делом каждого — именно каждого, а не только лишь пострадавшего человека — было сделать так, чтобы никто не страдал и не чувствовал боли, если их можно было предотвратить. И они должны были сделать это. В противном случае они лишились бы покоя, они должны были бы постоянно быть начеку, а когда они устали бы от этого, что неизбежно случилось бы, петля оказалась бы у них на шее.

Они нравились ему. Более того, он был им многим обязан. Сообразительные, деловые ребята, и ему это тоже нравилось. Однако, если они снова будут работать под его началом, то им предстоит проявлять эту сообразительность только там, где надо. И он надеется, что достаточно ясно дал им понять, что именно подразумевает под словами «где надо».

Вкратце именно это он им и сказал. А потом, сунув деньги в карман, Вестбрук вернулся в отель.

Но это, как уже было сказано, произошло лишь через несколько дней после смерти Дадли.

И судьба Багза Маккены — равно как и многих других участников этих событий — была уже решена.

Глава 13

Ни в сумочке Розали Вара, ни при ней самой не обнаружилось ничего предосудительного. Багз обыскивал ее недолго, но достаточно тщательно — о Боже, как же он ненавидел себя сейчас за это! — и в итоге нашел в одеждах Розали лишь саму Розали.

На почту она отправилась с совершенно невинной целью, доказательство чему в данный момент находилось у нее в руках. Багз уставился на этот предмет — открытку, которую нашел в ее сумочке, — и с каждой секундой чувствовал себя все глупее и глупее, ощущая, как наливается краской его лицо. Он не знал, что сказать ей. Боялся даже взглянуть на нее. И потому не отводил взгляда от открытки:

"Дорогая Рози!

Я была так рада, хотя и немного удивлена твоему сегодняшнему телефонному звонку. Разумеется, мне очень хотелось бы повидаться с тобой. Но, как я уже говорила, мне надо согласовать этот вопрос с шефом, а он сказал, что сегодня я понадоблюсь ему до шести часов. Поэтому мы так и не увидимся, если ты не задержишься в городе до этого времени. Рози, мне правда очень жаль. В следующий раз, когда снова соберешься в наши края, дай мне знать заранее. С любовью

Элла Мей".

Дольше рассматривать открытку было уже нельзя, и он неловким движением руки положил ее на колени девушки, одновременно скользнув по ее лицу жалким, виноватым взглядом. На ней были свежий полотняный костюм и накрахмаленная белая блузка, а маленькие, красиво выгнутые в подъеме ножки украшали туфли на высоком каблуке. Тщательно приглаженные, густые, иссиня-черные волосы прикрывала изящная, симпатичная, хотя и явно самодельная шляпка.

Что и говорить, бедненький был наряд, во всяком случае, весьма недорогой, и смотрелся он очаровательно и даже шикарно лишь потому, что надет был именно на Рози, да и потому еще, что она, наверное, не один час потратила на его выбор и подгонку.

Вот, значит, кого он выбрал кандидатом в шантажисты! Это должна была быть обычная уличная девка, которая за пятерку готова переспать чуть ли не с каждым! А на деле ею оказалась тихая, воспитанная молодая женщина, к тому же настолько честная, что открыто и к явному своему неудобству признававшая, что является негритянкой!

Ну ладно, признаем, что почтовая открытка еще не стопроцентное доказательство ее невиновности.