— На вырост, — сказал наконец Максим, по-видимому, неудовлетворенный тем, как сидит форма, и повел мальчика в один из многочисленных туннелей, ведущих из главного зала. — Сюда.

Снова поднявшись на поверхность, Кертис сощурился от яркого света. Низкие утренние облака уже испарились, и лес заливали резкие солнечные лучи. От всего этого сияния по телу от головы к животу прокатилась новая волна тошноты. Максим повел мальчика через поляну в самую гущу деревьев. Несколько солдат у кромки леса, воевавших с колом, который отказывался вбиваться в землю, при приближении Максима и Кертиса поспешно бросили свое занятие, вытянулись по стойке “смирно” и отдали честь. Приблизившись, Кертис понял, что приветствуют его, а не Максима. Он неловко отдал честь в ответ, и койоты вернулись к работе.

— Чего это они? — прошептал он, оказавшись на достаточном расстоянии от солдат.

— Они выказывают должное уважение. В конце концов, вы — офицер, — ответил Максим и, остановившись, указал на один из знаков отличия на груди Кертиса. Знак был простой: переплетение ежевичных ветвей, увенчанное широким лепестком триллиума, — все отлито из темной бронзы. Кертис с любопытством поправил его пальцем.

— Офицер, — повторил он тихо. Максим снова двинулся в глубь леса. — Эй, погодите минутку, — окликнул его Кертис. — Офи… офицер? Но что я сделал, чтобы это заслужить?

— Об этом вам придется спросить госпожу.

— Не знаю, какие у вас там представления о человеческом виде, — начал Кертис, — но формально я еще не взрослый. Мне в ноябре будет двенадцать. Не знаю, сколько это для койотов, но для людей мало. Я еще мальчик. Ребенок! — Кертис шел торопливо, чтобы поспеть за Максимом. Не получив ответа, он продолжил: — И что это значит? Мне надо что-то делать? Я вам говорил, я пацифист. Ничего такого я с оружием делать не могу. Если вы и заметили у меня какие-то способности к фехтованию, то это все не специально. Я просто, ну, набрался всяких штук из фильмов Куросавы.

— Полагаю, все разъяснится, когда вы поговорите с губернаторшей, — ответил Максим, не скрывая раздражения в голосе, и продолжил бороться с ветвями на своем пути.

Кертис оглянулся, пытаясь разглядеть среди густых зарослей папоротника вход в логово, и был изумлен тем, что все знаки пребывания койотов полностью исчезли, стоило отойти чуть дальше в лес.

— И что, мне придется командовать… чем-то? — спросил Кертис.

— Понятия не имею, — ответил Максим. — Я и сам немного удивлен.

Несколько мгновений они шли молча. Лес стал совсем густым и гнетуще темным.

— А как вы стали… ассистантом?

— Адъютантом? Меня назначили.

— И что вы сделали, чтобы это заслужить?

— Полагаю, отличился, — ответил Максим, — в бою.

— Ох ты. — Кертиса охватило растущее беспокойство.

— Хотя я не должен был стать солдатом. По правде говоря, я обязан своей жизнью и судьбой вдовствующей губернаторше. Я родился в бедной стае, в глуши. Отец погиб под оползнем, мать надрывалась, чтобы вырастить шестерых детей. Когда губернаторша нашла нас, мы голодали. Она привела нас в лагерь, накормила, научила работать и сражаться. — В голосе Максима не было ни тени сентиментальности. — Поэтому я с радостью отдам за нее свою жизнь.