— Несчастный случай. Назовем это сопутствующим ущербом.

— Я это называю бессердечием.

Губернаторша откашлялась.

— Таковы законы военного положения, милая. Дикий лес — закрытая территория для военных птиц. Добрый старый летун предложил тебе покататься за так, но уверяю тебя, у него были более подозрительные намерения. Пролететь мимо, напасть ночью, подхватить беззащитных щенков койотов и сбросить с высоты насмерть — это почерк авианцев. Полагаю, в вашей стране это называется “зачистка”.

Прю уставилась на нее. Потом помотала головой, опустив взгляд на свои кеды, которые теперь были все в грязи.

— Не могу в это поверить, — сказала она себе под нос.

Губернаторша внимательно смотрела на Прю.

— Сколько же тебе лет, милая моя?

— Двенадцать, — сказала Прю, подняв глаза.

— Двенадцать, — повторила Александра задумчиво. — Такая юная.

Она выпрямилась, сидя на своем троне.

— Если говорить начистоту, я нахожу достойным невероятного восхищения то, что ты пришла сюда, в мир, настолько странный и чужой для тебя, чтобы найти и защитить маленького брата. Это потрясающе, тем более для такой юной леди. Твоя храбрость необычайна. Я бы очень не хотела оказаться тем, кто виновен в похищении твоего брата. Несомненно, ты бы стала неутомимым противником. — Ее пальцы прошлись по подлокотнику, а потом сжали его крепкой хваткой. — Однако такая умная девочка, как ты, должна понимать, сколь велика опасность быть втянутой в то, о чем ты не имеешь представления. Все не так просто, как кажется — на первый взгляд, клан разбойников может показаться дружелюбным, со всеми их банальностями вроде “кради у богатых, отдавай бедным”, а колония птиц “просто защищает” свои границы. Но посмотри на другую сторону этой медали: группа кровожадных безнравственных убийц и общество, одержимое расширением территории в варварской, движимой алчностью погоне за землями. Что из этого правда?

Прю внезапно осознала, что это не риторический вопрос. Губернаторша ждала ответа.

— Я… — она запнулась. — Я не знаю.

Ее мысли крутились вокруг событий предыдущих дней, плыли в дымке усталости, недосыпа и страха. Она представила себе родителей, вне себя от горя и волнения, лишившихся не одного, а обоих детей. От ушибленного ребра по груди волнами расходилась тупая боль. Она посмотрела на свои руки, на сетку ссадин, покрывших кожу, на маленькие высохшие пятнышки крови, застывшей во впадинах между костяшками.

Александра перешла в нападение.

— Иди домой, милая, — произнесла она спокойно, но настойчиво, не выдавая голосом никаких эмоций. — Иди домой к родителям. К друзьям. В кровать. Иди домой.

Прю таращилась на нее, чувствуя, как на глаза набегают слезы.

— Но… — возразила она. — Мой брат…

Лицо Александры смягчилось, она приложила руку к груди.

— Клянусь тебе, — сказала она, — могилой моего единственного сына. Как женщина и мать. — Глаза Александры, казалось, тоже начали наполняться слезами. — Я найду твоего брата. И как только я его найду, я немедленно пошлю солдат вернуть его домой, к твоей семье.

Прю всхлипнула. У нее потекло из носа.

— Правда? — спросила она, дрожа.

— Пс-с-ст! Кертис! — раздался голос с верха клетки. Это был Септимус.

— Я сказал, нечего жевать мою веревку! И все тут. — Скука позднего утра набросила томную завесу на всю темницу. Пленники молчали, несомненно, сокрушаясь о безнадежности своего положения.