И тут, сколь бы поразительным это ни казалось, все услышали, как Жанина ответила:

— Ты не посмеешь этого сделать.

— Не посмею? Еще как.

— А твоя неустойка? — умоляюще простонала Жанина.

— Он меня выгнал. У меня есть свидетели!

— Наверно, он так не думал. И потом, так сразу не увольняют. Надо, чтобы он нашел замену. И ты не можешь уйти, не узнав, будет ли сегодня вечером концерт.

— Прямо чудеса! Ослица разверзла уста! Ладно, пошли, я чувствую, что мы здорово повеселимся.

— Нет, не пойду, — повторила Жанина.

Это было одно из самых трудных, героических усилий в ее жизни. Дейв, такой высокомерный, такой красивый, просит ее помощи, зовет ее, а она не идет! Да это же немыслимо! Ценой своей жизни она так подло не предаст Дикки. Бросить его перед спектаклем, лишить «звезду» его возможностей… Слишком чудовищно это преступление.

— Два раза «нет» мне ты не скажешь, — пригрозил Дейв.

Он ждет еще немного, несколько секунд, что для Жанины почти неодолимое искушение. Он ждет ее! В одно мгновенье она отрекается от последних часов наслаждения и муки, на которые еще могла надеяться. На глазах у нее выступают слезы, но ее ангел победил. Она остается. Дейв ушел, хлопнув дверью. Отныне она просто старуха.

Едва дверь захлопнулась, раздевалка загудела от возбуждения. «Как же мы обойдемся без него? А, это не проблема. Лишь в „Да будет свет“ он был действительно необходим… Дай-ка твою партитуру».

Полина, слоняющаяся по коридорам, встречает Джину.

— Что происходит?

— Не знаю, они полаялись, Дейв ушел.

— Ушел?

Подходит Анна-Мари с программками в руках:

— Кажется, начинать будем с опозданием. Дикки заболел.

— Серьезно?

— По-моему, как в Каоре…

На мгновенье стало тихо.

— Зал полон?

— Переполнен. Мы все за кулисами.

— И Клод? — спрашивает Полина.

— Да нет! Клода я не видела.

Дикки рыдает на плече у доктора.

— Я не могу, Роже. Клянусь тебе, не могу. Они заметят, что меня подменили… Я больше ничего не помню… Я не смогу ничего вспомнить. Ты видел, уже вчера у меня был провал в памяти… Я чувствовал, как зрители задают себе вопрос.

— Какой вопрос, Дикки?

— А был ли это я!

Снаружи, за кулисами, царило большое оживление. «Мы уходим или нет?» — спрашивала Минна с ледяным равнодушием.

— О, Минна! Что ты за злючка! Потерпи!

Хористки, в своих голубых туниках и серебряных сапогах, были готовы к выходу и, словно цирковые лошади, переминались с ноги на ногу. Музыканты в серебристых рубахах и черных атласных брюках столпились, тоже приготовившись, с другой стороны сцены. Различные фанаты, «отпрыски счастья» заполняют проходы с подмостков, приносят извинения, отходят в сторонку и снова всем мешают. В зале грохочет дикий шум, хотя начало еще не слишком задерживается. Алекс боится постучать в дверь репетиционного зала, но тут появляется Роже:

— Послушай, он абсолютно не в себе… Правда, я не знаю, сработают ли его рефлексы. Тебе решать, можно ли рискнуть…

— Конечно, можно! Пусть он продержится всего полчаса ради неустойки.

— Может, и продержится… Но не спорь с ним. Он вбил себе в голову, что люди пришли слушать кого-то другого…

— Что значит «кого-то другого»? Кого? — перебил Алекс.

Роже обессиленно вздохнул.