«Изменение имиджа» представляет собой важное решение, которое сопровождается предосторожностями и покаянными обрядами. Советоваться с фанатами входит в эти обряды. Не имеет значения, что эта консультация очень редко приносит какой-либо проблеск. Зато можно будет выдвигать следующий аргумент: мы советовались с фанатами. Существует также генеральный штаб: фирму грамзаписи представляют один или несколько пресс-атташе, один или несколько коммерческих директоров, иногда художественный директор, композитор (или несколько композиторов), один или несколько текстовиков… Все они, как правило, знают свое ремесло, не лишены таланта и здравого смысла, все выдвигают превосходно обоснованные коммерческие или художественные доводы, и вдруг кажется, что все впадают в транс. Все трепещут, суетятся, священный бред овладевает участниками обсуждения, который иногда можно приписать алкоголю или наркотикам, но этим нельзя объяснить, почему с виду вполне приличный служащий срывает галстук и рвет его в клочья, почему музыкант рыдает от бешенства, почему пресс-атташе на всю ночь запирается в ванной, взяв с собой заложницу — официантку или фанатку… Это транс, бред, из которых родится неожиданное решение, опровергающее все, что говорилось раньше. Свое слово должен сказать Дух. Может оказаться, что заговорит он самыми скромными устами: слово гримерши Мюриэль в то мгновенье, когда рушатся ценности, приобретет такой же вес, как и мнение всемогущего мсье Вери. И он сам, великий патрон, пылкий фанатик бриджа, кого президент приглашает на уик-энд в Рамбуйе, будет готов, подобно истинно верующему, согласиться, что Дух Святой, председательствующий на присуждении золотых дисков, избрал скромную Мюриэль, а не его, выразителем своей воли.

Готовится священнодействие.

— Алло, Рене?

— Нет, Жюльетта. Сейчас я его позову. Кто у телефона?

— Алекс Боду.

— О, здравствуй, Алекс! Вы где?

— В Витроле. У меня совсем нет времени.

— Ладно, пойду посмотрю. Не знаю, на месте ли он…

— Не знаете, у себя ли он? Это в ваших-то двух комнатках? Скажите ему, я не буду на него орать.

— Ах, хорошо, — явно с облегчением ответила Жюльетта.

— Алекс?

— Это ты, Рене? У меня для тебя, наверно, кое-что найдется. Ты этого не заслуживаешь, ты просто сволочь, но гак случилось, что у меня для тебя кое-что есть…

— Слушай, Алекс, я знаю, ты мне не поверишь, но клянусь тебе, клянусь жизнью Жюльетты…

— Она тебе надоела?

— Я не шучу. Клянусь тебе, я все написал совсем иначе, а Фийу исправил все в верстке… Ты же его знаешь, он терпеть не может певцов вроде Дикки… У него это навязчивая идея, по-моему, какая-то заторможенность и…

— Сейчас не время копаться в комплексах Фийу! Ведь вы же в «Фотостар» своими гнусными разоблачениями начали эту кампанию против Дикки. Так вот, я хочу дать тебе шанс оправдаться.

— Клянусь тебе…

— Не забывай, этот разговор оплачиваю я. Суть в том, что у меня есть совсем свежие сведения об этом деле и я тебе отдаю их, если ты поклянешься, не серьезно, например, жалованьем Жюльетты в фирме «Матадор», что Фийу, когда ты сдашь свою столь волнующую статью, не поправит ее в верстке.

— Да клянусь же! Ты же знаешь, что можешь мне доверять! Это был несчастный случай, который больше не повторится! Кстати, Фийу со вчерашнего дня в отпуске.

— Отлично. Между нами, я больше доверия питаю к «Матадору». Тебе известно, что Жюльетта очень нравится Вери, очень.

— Да? — спросил Рене, приятно удивившись.