Дикки не шелохнулся.

— Я не могу идти к ним, — с отчаянием сказал он.

— Можешь. И должен. История, которую ты мне рассказал, очень поучительна. Кстати, урок, который можно из нее извлечь, наверное, не соответствует точно смыслу, какой вкладывал в нее Киплинг. Тебе когда-нибудь приходилось задумываться над смыслом песни, в которой твои слушатели открывают нечто, чего ты не хотел высказывать, чего сам не замечал?

— Да… Приходилось…

Отец Поль встал. Он подавлял Дикки своей силой, всей своей массой. Теперь не время предаваться самоанализу, сомнениям. Любой ценой необходимо вдохнуть в Дикки недостающую силу.

— Слушай, я знаю, как Киплинг истолковывал эту историю. Но я говорю лишь о том, что я сам думаю. Солдата, героя фильма, погубило не то, что он объявил себя богом. А то, что он слабо в это верил. Его погубило то, что он хотел жениться на местной девушке, что народ увидел, как пролилась его кровь, и убедился: он — всего-навсего человек. Но если бы солдат по-настоящему верил, что он бог, так сильно, как в это верили другие, он не посмел бы коснуться девушки, тоже поверил бы, что она умрет, если он поцелует ее. И не поцеловал бы ее. И не погиб.

Наступила тишина. Шум за окнами утихал. «В моем распоряжении пять минут», — подумал отец Поль.

— Но разве он был настоящим богом? — медленно спросил Дикки.

— Это, дитя мое, величайшая тайна, — прошептал Поль. — Не знаю… я вправду не знаю, до какой степени он мог стать тем, кого люди называют богом… Бог, как бы тебе объяснить, может быть, представляет собой совокупность тех крупиц божественного, которые заключены в каждом из нас…

У него было такое чувство, будто он говорит слишком искренне, чтобы оказать на Дикки желаемое воздействие. Однако Дикки бесстрастным голосом сказал:

— Я иду.

Библиотека представляла собой очень просторную пустую комнату, где лишь в углу оставалось пианино графа. Он велел убрать отсюда другую мебель, чтобы она не досталась «варварам». На стенных полках книг не было. Сквозь высоченные — портьеры были сняты — балконные двери открывался далекий вид на террасу, пруд, парк.

Через холл фанаты с шумом проникли в это пустое и гулкое помещение. Франсуа не мог добиться от них ни тишины, ни дисциплины. Они с криками ввалились в открытую дверь и теперь кружили по комнате, размахивая руками, громко разговаривая, окликая оторопевших Никола и Розу.

— Он в плену! Дикки — в плену! — истерически взвизгивала Джина.

Аделина рыдала.

— Верните его нам, — умоляла она Розу, — верните его нам, из сострадания!

— Они стерегут его с собаками!

— Колют снотворными!

— Он его загипнотизировал!

— Да и здесь ли Дикки? Может, его перевезли в Мулен? Заодно с остальными наркоманами.

О существовании дома в Мулене мало кто знал, и Франсуа навострил уши. Странно, что фанатам это известно! Кто им сообщил? Полиция? Какой-нибудь предатель или болтун? В разгар суматохи в комнату вошел отец Поль.

— Он идет, — сказал он густым, теплым голосом, который заполнил всю библиотеку.

— Уже счастье! — выкрикнула какая-то девушка. Мсье Герен обиженным тоном втолковывал Франсуа:

— Само собой разумеется, что если нам не дадут встретиться и свободно поговорить с Дикки, мы будем вынуждены прибегнуть к другим мерам…

— Я подам в суд! В суд! — рыдала Жанина Жак.

Франсуа незаметно приблизился к отцу Полю.

— Странно, но им о многом известно.