— Так было бы лучше. И было бы лучше, если бы собрание вообще не состоялось. Вам, разумеется, виднее, но…

— Боюсь, — возразил отец Поль, — что мы уже не сможем ему помешать…

— Собранию?

— Да, или чему-нибудь подобному. Жан, у меня довольно крупные неприятности.

— В Париже зашевелились, — сказал комиссар Линарес. — Я предупреждаю вас чисто по-дружески. Мне задавали вопросы. Это исходило от префектуры, но на самом деле все это идет от парижских ассоциаций. Боюсь, что Дикки Руа, как человек, разделяющий ваши идеи, излишне заметен. В этой игре слишком крупные интересы… Будьте осторожны, Поль.

— Не знаю, можно ли еще говорить об осторожности. Я не могу решиться, поставить ли мне на карту все или постараться замять это дело. Если сказать точнее…

— Не надо. Никаких уточнений. Я не желаю ни о чем слышать. Я лишь предупреждаю вас, что если вы устроите это собрание, то не исключено, что они захотят загнать вас в ловушку. Вы знаете, достаточно соврем немногого. А со всеми этими молодыми людьми, которые там собрались… Вы действительно не можете подождать несколько месяцев, не нарушая ваших планов?

— Я могу отказаться от своих планов, но не могу отложить собрание на неделю. Жан, я больше не в силах их сдерживать. Я могу лишь идти у них на поводу…

— Хорошо. Хорошо. Со своей стороны, я сделаю все, что смогу. Но и я не всесилен. Храни вас бог…

Это был первый полицейский комиссар, от которого отец Поль услышал: «Храни вас бог…» Но сейчас ему было не до смеха.

«Я сделал это». Случившееся потрясло Дикки больше, чем полный амфитеатр в Безье. Целых четыре года вокруг него так много сплетничали, обманывали, с добрыми или злыми намерениями скрытничали, что Дикки уже точно не знал, то ли его успех преувеличивают, чтобы его успокоить, вырвать какие-нибудь уступки, польстить ему, то ли преуменьшают, чтобы ограничить его требования.

Впервые он говорил со своими фанатами без заранее подготовленных текстов выступления, ответов на вопросы, и они поняли его. Дикки ощущал, что, помимо его жалких слов, сказалось еще нечто. Но он мог ошибаться. Эта возникшая в нем сила может оказаться просто-напросто иллюзией.

«Я сделал это».

И все-таки некий импульс исходил от него. И впервые это случилось вне сцены. Он отказался воздействовать на Колетту, даже на Дейва. Дикки не признал за ними права на безумие, на наркотики, он был не способен избавить их от этого, но и был не способен присоединиться к ним. Он — между двух миров. И вечно будет между двух миров, теперь он это знает. Но Дикки больше не придавал значения различию этих миров, ведь в каждом из них заключалась частичка его самого, которая имела право на существование. В каждом.

Дикки больше не боялся зеркал, не боялся собственного лица. Освобожденный, он смотрел на себя в упор. Дикки Руа. Дикки-Король.

— Даже Отцу ни разу такое не удавалось. Потрясающе!

— Отец выше этих дешевых штучек!

— Не скажи.

— У Дикки дар.

— Фитц, ты жалкий дурак. Какой там дар! Если ты этого ищешь, тебе лишь остается записаться на курсы фокусников… Истинный аскетизм…

— …святые тоже творили чудеса! Даже Будда…

— …Фитц прав! Когда мы называем кого-то святым…

— Но ведь никто не станет утверждать, что собак подкупили! Он их прежде в глаза не видел!

— Во всяком случае, если Отец пригласил Дикки, то не без причины!

— Он же неграмотный!

— Не будь снобом!

— Можно обладать даром, не зная, как его применять! Истинная мудрость в другом.