Дикки встал.

— Хочу в туалет, — коротко бросил он.

— Туалет здесь не предусмотрен, — невозмутимо ответила Мюриэль.

— Как не предусмотрен… в таком вагоне?

Вернулся Алекс.

— Ну дальше покуда! Позор! Для такой «звезды», как ты! Они обещали мне вагон суперлюкс! Я им…

Дикки вышел, ступая осторожно, чтобы не испачкать усеянный блестками смокинг, в котором выступал во втором отделении. Его гнал страх, вызванный сообщением Алекса о том, что в зале находятся «Дети счастья». «А если они действительно сглазят меня?»

— Роже? Где Роже?

Врач прибежал. Он был за сценой, запутался в занавесе.

— Роже! Я панически боюсь. Уверен, что сорву голос. Это должно со мной случиться. Ты вправду веришь, что они приносят несчастье?

Роже секунду колебался — позволить Полю торжествовать? — затем, уступив порыву великодушия, сказал:

— Ну нет. Я был просто не в духе. Давай-ка освежи горло.

В сущности, он и сам уже не знал, что думать. «Дурной глаз» у Поля? Почему бы и нет? Выражаясь языком Дикки, само существование брата приносило ему одни страдания. И в каком-то смысле Роже даже хотел навредить ему. Но навредить Дикки он не мог, нет.

Взволнованный нахлынувшими на него чувствами, Роже схватил руку Дикки и пожал ее. Они стояли совсем рядом со сценой, в ожидании выхода… на мгновение сблизившись, как братья… «Может быть, он такой со всеми в этот момент? Или чувствует, что я хочу ему добра?»

Задыхающийся Алекс протиснулся между ними.

— Дикки! Дикки! Я нашел!

— Что?

— Туалет!

Клод никогда не подозревал, что, помимо цирковых, существуют и другие шапито. Представление, на которое он попал, оказалось сносным, но для такой «звезды», как Дикки, вполне заурядным. Хотя шапито на три тысячи мест было почти заполнено (всего лишь какая-то сотня мест занята фанатами и «Детьми счастья», но никто, кроме Алекса и Сержа, не знает, сколько билетов было продано за полцены), и эти три тысячи человек, которых разжигали, подзадоривали умело рассаженные энтузиасты, подтверждали своими криками, пением, слезами, что концерт их глубоко взволновал. Парни вопили, топая ногами, несколько девушек упали в обморок, другие, отчаянно выкрикивая что-то, пытались взобраться на сцену, но их оттолкнули… Клод был поражен.

Он не пьян. Выпил дне рюмочки пастиса перед тем, как приехать, — для храбрости. Но он не пьян. Хмеля ровно столько, сколько надо, чтобы видеть Фанни только сквозь него. В этом состоянии он еще сохраняет способность удивляться такому экстазу, такому безумию, вызванному сумбурными ритмами и незатейливыми словами.

«Любящие сердца…» «И стынет в одиночестве любовь…» Афиши не лгут: Дикки Руа воспевает любовь. Порой тема становится шире — «Одною я живу мечтой…» или «Проблема рая… тревога дня… где та дорога… что ждет меня… забудь, что было… печаль пройдет, ведь — мир прекрасен… в нем рай нас ждет…», но, в сущности, это все тот же Эдем, идеальная страна, где львы и ягнята ходят вместе на водопой, где страдают мелодично, где понимают, где прощают…

Время от времени Полина обращает к нему свой восхищенный взгляд: «Ну? Вы не ожидали такого?» — и он не может не улыбнуться ей.

Но когда Дикки в конце первого отделения запел «И стынет в одиночестве любовь», Клод почувствовал в душе некое умиление, которое только разозлило его, и он уже абсолютно не сомневался, что пора что-нибудь выпить.

Наступил антракт.