— О нет, Морис! — восклицает Жорж Бодуэн. — Полагаю, что я имею какое-то право судить об этом! Когда после полиомиелита я был на грани самоубийства, именно эта песня удержала меня над пропастью!

— Как бы к этому ни относились, он говорит правду, — вставила его немного надменная сестра.

— Можешь уж мне поверить, я всегда слушаю «В сердцах и цветах» с особым вниманием, особым… И нахожу, что как раз сегодня он спел необыкновенно хорошо: «Забудьте печали, правда — в цветах, правда — в сердцах» — в этом месте я плакал, спроси у Клода, он сидел рядом со мной, я плакал! А я не на каждом концерте плачу. Так ведь и было, Клод?

Клод счел своим долгом подтвердить этот факт. О других концертах он ничего не может сказать, но сегодня Жорж и в самом деле плакал, это бесспорно.

— О! Я сужу с чисто профессиональной точки зрения, — сказал нисколько не раздосадованный, но убежденный в своей правоте мсье Морис. — Выпьем еще по кружке пива?

Возникло замешательство. Когда Морис предлагает выпить еще по кружке или повторить заказ, то платит всегда не он. Клод замечает колебания, и поскольку он впервые испытал такое удовольствие на концерте, осмеливается спросить, нельзя ли ему, если это никого не смущает, угостить всех присутствующих… Никого это не смущает. А г-н Герен, сидящий на другом конце стола, стряхнув с себя блаженную одурь, тонким голосом вдруг заявляет:

— В таком случае я плачу за бутерброды или горячие сандвичи!

Все в полном восторге. Клод тоже. А еще говорят, что белое вино напевает тоску…

И вот уже утро. Он все, абсолютно все припоминает, попивая кофе, у которого привкус чернил, и проглатывая рогалик, который, естественно, кажется ему жестким, как промокашка. На ночном столике большая, в тридцать сантиметров диаметром пластинка, на которой написано: «Дикки Руа поет о Любви»; смокинг на фотографии так же, как и заглавная буква в слове «Любовь», усеян маленькими переливающимися блестками. Чтобы подчеркнуть феерию зрелища.

«Совершенно необходимо прекратить пить», — думает Клод, уставившись на эту штуковину. И все же в течение нескольких часов он немного меньше думал о Фанни.

Она играла в спектакле «Свадьба Жаннетты» в Видобане. Ее свободный день совпал с выходным Дикки. Их разделяла какая-то сотня километров… Разве можно было ей помешать?.. К тому же дал слово — держи. Пообещал же Алекс Дикки не поднимать шума, если приедет Мари-Лу. Она приехала. Влетела в комнату Дикки.

— Фредерик! Деточка моя! (Она огляделась.) Подумать только — гранатовый плюш! Декорация к пьесе «За закрытыми дверями». Неудивительно, что ты пал духом, бедняжка!

Он уже добродушно улыбался, радуясь, что она все такая же — те же букольки, та же немодная броская косметика, задорный смех и оживленность, та же глубоко упрятанная нежность, смелость и практичность, скрывающиеся под нарядной одеждой «маленькой женщины» 50-х годов, — ну просто Мартина Кароль, Дорогая Каролина…

— Это заметно?

— Еще как! Потухший взгляд, сам худой, как жердь. Что толку таскать за собой врача, если ты все равно так жалко выглядишь? Эта стерва тебя серьезно ранила?

— Ерунда. Похромал три дня…

— Ну и шумиху подняли вокруг всего этого! Значит, ты не захотел переспать с ней, да? Кстати, о сне, я встала в девять часов, чтобы успеть приготовить для тебя пирог, дорогой, но я его «проспала», если можно так сказать, честное слово! Так закажи что-нибудь, мы поедим, и ты расскажешь о происшествии.

— Закажи сама…

— О, здесь я не решаюсь.