Он поднял ее на руки и понес к лошади. Усадив в седло, он поправил ее юбки, потом сел сзади нее, обхватив одной рукой. Она бросила полный тоски взгляд на обступавшие их деревья, но не спросила ничего о его намерениях. Он знал, что это молчание достается ей нелегко.

Он прижал ее к себе, чтобы ей было уютно, и склонил свою голову к ее. Поля его шляпы ограждали ее лицо от ветра.

— Ты помнишь, я когда-то тебе говорил, что у тебя в груди сердце команча?

Она монча кивнула. Свифт погладил губами ее висок.

— Оно и сейчас в тебе, сердце команча, Эми. Более того, я думаю, что ни у кого больше такого сердца нет.

— Не надо, — ответила она севшим голосом. — Не надо больше.

Слезы превращались в лед на его щеках.

— Нет, надо. Ты думаешь, храбрость — это когда ничего не боишься? Или позволяешь себе делать что угодно? Храбрость, настоящая храбрость, заключается в том, чтобы сделать эти три шага, когда ты в ужасе от них.

Свифт прошелся пальцами по ткани ее платья, трогая каждую пуговичку, поднимающуюся к высокому воротнику. Она не отдернулась, и это обрадовало его. Но одновременно это и удерживало…

— Мне надо бы сходить к Охотнику, сказать ему, что я не уезжаю, — прошептал он ей на ухо.

Она слегка поежилась. Свифт полагал, что она переволновалась за прошлый вечер и сегодняшнее утро, и этим объяснялась ее какая-то оцепенелость. Видно, ей нелегко было привыкнуть к новой реальности. Но он будет ждать. Огонь в камине, они рядом и молчание — это было много, и пока он не хотел больше ничего.

Воспоминания вставали перед Свифтом. И он чувствовал, что они проходят и перед нею. Огонь в очаге и ветер, завывавший снаружи, помогали представить, что вокруг них шкуры вигвама, что свистящий ветер с севера плачет над колышущейся травой прерии. Он видел вокруг детишек, сгрудившихся вокруг вечернего костра, раскрасневшихся после дневных игр и плотного ужина. Они смеялись и возились друг с другом. Эта стародавняя картина связывала их воедино. И это единство было их бесценным даром, а они его чуть не потеряли.

Свифт понял, что ему надо вернуться в прошлое и вернуть больше, чем воспоминания, что каким-то образом он должен привнести в их отношения тогдашний смех и магию тех дней. Для того, чтобы спасти Эми. А может быть, и самого себя.

Он медленно сел, тщательно следя за каждым своим движением, чтобы не испугать ее. Он долго вглядывался в ее голубые глаза. В них видны были настороженность и смущение; она будто ждала, замерев, что же будет дальше. Прочитав это в ее глазах, Свифт вдруг осознал, как нежно и бережно он должен любить ее. Она преодолела свой страх, чтобы удержать его здесь, а ей это было так нелегко.

Сидя, опираясь на пятки и обернув вокруг ног свои юбки, она очень походила на ту девочку, которой была когда-то. Он провел пальцем по ее щеке, не зная, что говорить.

— Ты знаешь, какая ты красивая?

Ее взгляд опустился на его губы. Она ожидала, что он будет делать, и была очень скованна. Он вздохнул и потянулся к ее прическе, медленно вынимая шпильки, распутывая тяжелое золото ее волос, превращая его в мерцающий занавес, раскрывающийся под его пальцами. У него сладко екнуло сердце, когда их пряди скользнули по его рукам, теплые и шелковистые, такие, какими он много раз представлял их себе в своих грезах. У него было теперь право на всю нее, и он не мог им воспользоваться — какую еще более изощренную пытку можно было придумать?

— Когда-нибудь ты придешь ко мне, и на тебе не будет ничего, кроме твоих волос, — прошептал он тихо.

У нее дрогнул уголок рта, когда он забрал в руку это мерцающее золото и прижал его к своей щеке.

— Я обещаю, что буду твоей, Свифт. Это все, что я могу обещать. Не жди от меня больше того, что я могу дать.