– Никаких революций! – подтвердил Эссекс. – Когда люди будут немного более сыты, жилища их отремонтируются, а магазины наполнятся товарами, они забудут свои радикальные идеи и вернутся к нормальному существованию. Радикализм силен, пока сильны разрушения. Постепенно все сглаживается, и в Европе это сгладится очень быстро.

– Итак, радикализм есть явление, которое не стоит принимать всерьез? – Это произнесли губы Карадока, но голос и интонация так поразительно напоминали Эссекса, что, казалось, и в самом деле Эссекс задал вдруг такой простодушный вопрос.

Но Эссекс не попался на удочку. Он остался серьезен. Это была единственная возможность самозащиты. – Вы хотите, чтобы я допустил необходимость радикализма? Не могу. Если я это сделаю, мне придется допустить зависимость международного положения от местных политических условий, что было бы нелепо. Неужели, прежде чем принять какое-нибудь решение, касающееся, ну, скажем, русских и нас, я должен перебрать в уме все политические силы, борющиеся друг с другом во всех ближних и дальних странах мира? Это просто глупо. В каждом государстве имеются мелкие подспудные политические течения, и не моя забота разбираться, кто там прав, а кто неправ. Меня интересует одно – роль Англии в этом мире и ее права.

– В таком случае, – сказал Карадок, чопорно поджав губы, – я хотел бы задать вам один вопрос.

– Какой? – недоверчиво спросил Эссекс.

– Меня давно интересует, руководствуется ли английский дипломат собственными убеждениями или же он всецело подчиняется той линии, которую предуказывают ему его постоянно сменяющиеся правительства. – Карадок явно подделывался под витиеватость дипломатического стиля.

– И то и другое, если хотите, – сказал Эссекс, ничуть не рассердившись; ему только вдруг представилась вся неправдоподобность этой сцены – как он сидит тут, в тесноте убогой комнатенки, и беседует с цирковым клоуном, настороженно прислушиваясь к каждому его замечанию. – В сущности говоря, ведь правительства меняются, а политика остается, – продолжал Эссекс. – Так вот, в пределах этой политики вы действуете согласно своим убеждениям – если только они не расходятся слишком резко с политическим курсом данного правительства.

– А если расходятся?

Эссекс усмехнулся. – Тогда вы либо идете на компромисс, либо подаете в отставку.

– Ну, так скажите мне, каковы официальные задачи английской дипломатии, а?

– Ее первая задача – оберегать незыблемость Британской империи, – сказал Эссекс, тешась мыслью, что во всем свете нет другого англичанина, который бы мог, оставаясь лордом Эссексом, разъяснять задачи английской дипломатии клоуну московского цирка. – Мы заключаем договоры, пакты, соглашения, блоки, союзы, гарантирующие нашу национальную неприкосновенность. Мы препятствуем образованию других блоков и союзов, которые могли бы угрожать нашей безопасности и тем освященным историей правам, которыми мы пользуемся на территории других стран. Что бы ни случилось, мы стоим на страже жизненно важных для нас коммуникаций. А поскольку эти коммуникации охватывают такую большую часть земного шара, мы всегда остро ощущаем свою ответственность за положение в других странах.

– Вероятно, вы особенно остро ощущаете свою ответственность за положение в Иране, – сказал Карадок тем же тоном дипломата, ведущего официальные переговоры.

– Безусловно, – подтвердил Эссекс. – Иран для нас чрезвычайно важен.

Эти слова были словно нарочно для Мак-Грегора сказаны. Это был прямой ответ на его собственный вопрос: способен ли Эссекс хоть на минуту позабыть о заинтересованности Англии в Иране? Слушая Эссекса, Мак-Грегор снова пришел к выводу, что Эссекс всегда будет рассматривать любой вопрос с точки зрения интересов Британской империи.