|
Ведь у них, как вы знаете, есть свой Азербайджан. Сначала они пытались латинизировать алфавит; в сущности, именно у них заимствовали эту идею турки. Но в Азербайджане это не привилось. Зато они сумели сделать другое: сократить и упростить алфавит. Для нас это тоже очень важно, потому что в нашей стране образование – больной вопрос. Я посвятил этому делу всю свою жизнь, – сказал он так, как будто ему очень-очень часто приходилось произносить эти слова. – Много лет назад я продал свое родовое имение и стал основывать школы, но наши иранские правители тормозили дело, потому что все они взяточники и воры. Деньги, ассигнованные властями на школы, чиновники клали себе в карман, и мы только зря платили налоги. У нас в Азербайджане школ так мало, что даже на тысячную часть всех детей нехватает. Кроме того, нам силой навязывают персидский язык, что тоже очень плохо; он нам совершенно чужд, и людям трудно учиться на одном языке, а говорить на другом. Поэтому нам необходимо вести обучение на своем родном, азербайджанском языке.
– Вы что же, всем вашим крестьянам предполагаете дать образование? – сухо спросил Эссекс. Джехансуз утвердительно кивнул головой. – А вы не боитесь, что им это будет трудно? – Не трудней, чем другим. Стоит только начать. – Скажите, пожалуйста, где вы изучили английский язык? – Эссекс поднял свой бокал в ответ на провозглашенный Молотовым тост за всех учителей мира. – В детстве у меня была воспитательница-англичанка, а потом я учился в Оксфорде. – В Оксфорде? – переспросил Эссекс, хотя в этом не было для него ничего удивительного. – Мы всегда рады видеть там вашу молодежь, – прибавил он таким тоном, словно перед ним был двадцатилетний студент-индиец. – Как же вы думаете осуществить вашу мечту об образовании для крестьян? Путем революции? – Революции? – Старик отнесся к этому слову совершенно спокойно. – Нет, нам нужна не только революция, – сказал он. – Сначала мы должны покончить со взяточничеством и воровством, затем с иностранным влиянием, которое нас губит. А потом уже можно будет думать и о революции. – Иностранное влияние? – процедил Эссекс. – Вы имеете в виду русское влияние? На миг Джехансуз перестал быть стариком. Он глянул на Эссекса, потом, скрестив худые руки, склонил голову и тут же снова ее поднял. Он улыбался. – Быть может, русское влияние не самое дурное, – сказал он. – Но мы не будем пристрастны. Пусть не остается никакого иностранного влияния. – Он оперся пальцами о стол. – Есть у нас поэт, – сказал он. – Великий мирза Гассан… – Вот этот молодой курд? – Нет, нет. Того уже нет в живых, и весь Иран чтит его имя. Он писал так: «Сердце трепещет и грудь сжимается болью. Взгляни! Богатства мира превратились в гниющую падаль. Наши везиры подкуплены чужестранцами. Не льстись же на пышные одежды, которые так недолговечны». – Джехансуз на мгновение потерял нить своих рассуждений и остановился, чтобы вновь поймать ее. – Может быть, сбросить иностранные одежды поможет нам образование, а может быть – революция. Не все ли равно что? Была бы достигнута цель. Он снова позабыл про Эссекса и умолк, точно и в самом деле был уже слишком стар, чтобы вкладывать душу в эту борьбу за просвещение и суверенитет. Молотов подошел к ним и поднял бокал, обращаясь ко всем. – Вот двое людей, которые, видно, хорошо понимают друг друга, судя по тому, как они увлечены беседой, – сказал он. – Выпьем же за то, чтобы это взаимопонимание было прочным. – Зазвенели бокалы, Молотову пододвинули стул, и Троев встал рядом, готовый переводить. Джехансуз улыбнулся, кивая головой, и отеческим жестом положил Молотову руку на плечо. |
