— Рука ноет, и дышать тяжело. Глубокий вдох сделать вообще больно. В остальном нормально.

— Это очень хорошо! Что вы последнее помните?

Я покосился на стоящего за его спиной Игната, тот слегка наклонил голову, в знак подтверждения, что говорить можно, и я приступил к рассказу.

— Был на испытательном полигоне. Должна была произойти стрельба экспериментальным снарядом. Каким — я не знаю. Но во время выстрела боезапас взорвался, даже не покинув направляющую рельсу. Дальше — упал на землю и темнота.

— Имя свое помните? Кто вы? Свое прошлое?

Я дисциплинировано на все ответил, чем вызвал удовлетворенный кивок врача.

— Амнезии нет, — повернулся он к Игнату, — кома прошла без последствий. Если у вашей службы есть вопросы к пациенту, можно будет их задать вечером. А сейчас ему нужен покой. Дарья, принесите больному поесть. Только не тяжелую пищу, — обернулся он к девушке.

— Конечно, Борис Александрович, я мигом. А ему лучше кашу или бульон? А компот нести? А…

— У Виолетты Степановны спросишь, — отмахнулся от нее врач.

Вскоре меня все покинули, но ненадолго. Через полчаса вернулась тараторка Дарья с подносом и принялась меня кормить, попутно задавая вопросы, на которые не дожидалась ответов, и рассказывая о жизни больницы. Так я узнал, что кроме меня здесь же лежит и Королев, а также еще четыре человека, что были с нами на полигоне. Где остальные я спрашивать не стал. Девушка ни о ком не упомянула, а я догадался, что скорее всего они не выжили. При таком-то взрыве чудо, что я с Сергеем Павловичем еще на этом свете остался. Про Цандера тоже ни слова сказано не было, навевая грусть и печаль. Сомневаюсь, что ему настолько повезло, что он остался без травм и потому сюда не попал.

Сама больница была военным госпиталем за пределами Москвы, и лежали здесь только тяжелораненые. Ну а так как сейчас мирное время больных было мало. Поступившая сюда наша шестерка травмированных — чуть ли не половина ото всех их подопечных.

Встать я попытался через час после обеда. В туалет приспичило, так что вариантов больших не было — либо попытаться, либо сходить в «утку» с помощью все той же приставленной ко мне Дарьи. Последнего не хотелось.

Сделать это сразу не удалось. Грудь прострелила боль и без помощи девушки я бы и со второго раза не факт, что смог бы подняться. Та поделилась, что у меня трещина в ребре и много двигаться мне пока нельзя. Но иногда по чуть-чуть все же можно. Стоило принять вертикальное положение, как голова закружилась. К счастью, это быстро отступило, но состояние у меня было аховое.

А вечером ко мне все же пришли товарищи из ОГПУ.

В палату постучался и тут же зашел мужчина в форме с фуражкой в одной руке и папкой-планшетом в другой. На плечи у него был небрежно накинут белый халат. Слегка за тридцать, белобрысый с острыми скулами.

— Здравствуйте, товарищ Огнев, меня зовут Грищук Павел Петрович. Я следователь по делам особо важной значимости. Как вы себя чувствуете?

Говорил он уверенно и даже напористо. Оглядевшись, придвинул к моей койке стул, положил фуражку на тумбочку и раскрыл планшет.

— Спасибо, но бывало и лучше.

Тот скупо улыбнулся на мое замечание.

— Вы помните, что с вами произошло?

— Да.

— Расскажите, пожалуйста, все подробности. Прямо с самого утра, как начался ваш день.

Ну раз просят… И я принялся говорить. Особо не спешил, а Павел Петрович меня и не торопил. Слушал внимательно, тут же быстро записывая, а иногда и уточнял некоторые, заинтересовавшие его, детали. Как поведение того же Михаила, да и почему повар Семеныч принял меня за помощника его заинтересовало.