— Товарищи, — начал Сталин, когда мы все разместились в его кабинете, — у нас небольшие кадровые перестановки. С этого дня товарищ Огнев выводится из подчинения товарища Орджоникидзе и возглавит Информбюро ЦК, сменив на этом посту товарища Сафонова.

Новость для меня стала оглушительной. Под началом Григория Константиновича я расслабился — ведь отвечать приходилось лишь за собственные действия. А тут — целое бюро, с которым до этого я просто сотрудничал, но не нес ответственности за людей, которые там работают. С одной стороны — это ресурс. Я смогу доверить оформление своих мыслей другим людям, накидывать лишь идеи и контролировать их воплощение, а не делать все самостоятельно. С другой — бюрократия в виде отчетности, которая мне надоела еще на посту директора, вновь нагнала меня.

— Кхм, — прокашлялся Жданов. — Можно узнать, с чем связано это событие? — покосился он на меня.

— Товарищ Огнев на деле доказал, что способен вести внешнюю идеологическую борьбу с противником, — спокойно ответил Сталин. — И уже на руководящих постах проявил себя блестяще. Его назначение позволит усилить нашу внешнеполитическую борьбу за умы рабочих и крестьян других стран.

Больше вопросов не было. Дальше уже пошла «текучка» — обсуждение произошедших событий и наши ответные действия.

Из нового для меня было сообщение о том, что Германия «додавила» Чехословакию при поддержке Англии и США и приросла все же Судетской областью. И тут же активизировалась Польша, требуя и себе часть «исконных территорий». Причем все складывалось так, что они ее получат. Уж очень слаба оказалась власть в разношерстной республике.

— Нами замечена подозрительная активность германцев возле французской границы, — докладывал Берия. — Планы по атаке на эту страну не отменены. Есть высокая вероятность, что в ближайшем времени Рейхстаг не удержится и «возьмет на зуб» наших союзников.

— А что думает Блюм? — выпустив струю дыма, спросил Сталин.

— Он собирается перебросить часть войск с границы на помощь своему иностранному легиону. План назван «молот и наковальня». Отозванные войска должны ударить с севера, тогда как легионеры подпирают итальянцев с юга. Атака с двух сторон должна по замыслу французов растереть войска Муссолини в пыль.

— У них получится? — вскинул бровь Сталин.

— Если никто не помешает, шансы велики.

— Значит, в этот момент наиболее высока опасность атаки германцев? — тут же заметил самый большой риск Вождь.

— Именно. Мы через наших дипломатов передали наши опасения, но во Франции требуют побед. Народ не понимает, почему столько войск стоят на границе и никак не задействуются в помощи дружественному режиму в Испании.

— Так уж и не понимает? — хмыкнул Сталин.

— Эту мысль в их обществе активно «подогревают», — заметил Лаврентий Павлович.

Сталин покосился тут же на меня.

— Опасность снятия войск с границы Рейха неоднократно доносилась через агитационные материалы, — среагировал я на его взгляд. — И только это, пожалуй, еще удерживает французов.

Я не знал, так ли это, но других вариантов просто не видел.

— Хорошо, — кивнул Иосиф Виссарионович. — Но если французы не удержатся и поведут войска в Испанию? А германцы в этот момент и атакуют их? Что тогда? Какие наши действия будут наиболее адекватными и своевременными?

В кабинете повисла тишина. Никто не решался взять на себя ответственность за внешнеполитические шаги страны. Сталин обвел всех тяжелым взглядом и неожиданно остановился на мне.

— Товарищ Огнев, а какое у вас мнение?

Я чуть не поперхнулся. Спрашивать у молодого парня, как поступить в случае начала широкомасштабной войны в Европе? Но Иосиф Виссарионович ждал ответа.