— Я не вру. И я её тоже любил. Все полтора года. Контракт — серьёзная штука, не любить невозможно. Но ей ведь ещё и ребёнка хотелось. Тебя. А я могу бытьлюбовником, но не отцом. Только переносчиком. Вот и пришлось. Измениться. И… ну да, изменить. Всего один раз. И появился ты. Твоя мама считала, что оно того стоило.

Керби больше не плакал. Смотрел тускло и с отвращением. Передёрнулся. Спросил сквозь зубы:

— Кто мой… настоящий? Или ты тоже — не помнишь? Столько их было, что где уж упомнить?

— Почему же… Помню. И маму твою тоже. Она была лучшей. Это не только моё мнение, ты и сам знаешь. Иначе бы её не премировали полуторагодичным контрактом. А ещё она была очень красива. Очень…

— Не смей, слышишь!

— Не буду. Ты просто помни, что она была лучшей. Самой. А отец… так, случайность, турист-транзитник. Просто случайный донор. Он больше здесь и не появлялся.

— Его можно найти?

— Если тебе так важно… Я постараюсь.

— Не напрягайся. Я здесь больше не появлюсь. У меня нет бабла на новую визу.

— Как скажешь…

* * *

Обратно шли молча.

Лэнни был рад, что пацан пересилил себя и попросил проводить. Иначе пришлось бы навязываться и окончательно всё портить, но не отпускать же его одного в ажурные туннели верхнего города, где любой неверный шаг чреват долгим падением с не слишком эстетичным финалом внизу для тех, кто не умеет изменяться или хотя бы летать. Надо обладать мозгами настоящей блондинки, чтобы затащить сюда твёрдого.

Сначала говорить было просто некогда, приходилось следить за каждым его шагом в ежесекундной готовности подстраховать. При этом делая вид, что ничего подобного не происходит и ты просто идёшь рядом, показывая дорогу. Когда же покрытие под ногами перестало напоминать каменное кружево, молчание стало уже привычным.

Так и молчали — до самой предпортальной площадки.

— Ты всё же заходи, если вдруг случай будет. Я оставлю открытую визу. И постараюсь что-нибудь разузнать.

Именно так. Как о чём-то не очень важном. И зубами перемолоть в труху уже почти что вырвавшееся «буду ждать» — чтобы и следов не осталось.

Керби, не оборачиваясь, дёрнул головой. То ли кивнул, то ли мотнул отрицательно, самому непонятно. Мембрана выгнулась, рассыпалась искрами, сплелась коконом вокруг. Втянулась обратно в пазы, оставив пустую площадку.

* * *

— Закррутил парреньку усы спирралькой? Прравильно. Некоторрым так прроще.

— Заткнись.

— Ай да Кррошка! Прравдивый Кррошка. Нет, прравда, я в восторрге. Не прредполагала, что ты умеешь вррать. Прричём так хоррошо… и что теперрь?

— Не знаю.

— Рразумеется. Уверрен, что эта мрразь сможет быть хоррошим отцом?

— Нет.

— Прравильно не уверрен. Помнишь, какой была Рру — до того дежуррства? Думаешь, с прредставителями своей ррасы и даже в какой-то мерре рродным рребенком эта дррянь с трросточкой будет осторрожнее?

— Не думаю.

— Кррасава. Тогда почему не ррассказать паррню, что сперрмодатель был пррекррасным человеком. Хррабрым, мудррым, кррасивым… Но умерр. Как гррустно. И все ррады, всем хоррошо… Рраз уж начал вррать. Или довррёшь когда веррнется?

— Думаешь, он вернётся?

— А ты что — думаешь иначе? Веррю, веррю, как же…

— Если вернётся — так и скажу.