– Так что не придирайся, приятель! – вслух пробормотал я, возясь с чашками и сахарозаменителем. Затем остановился. – Хватит, Сам! – уговаривал я себя. – Возьми себя в руки! Разве не очевидно, что ты живешь в раю?

Я плюхнул две таблетки подсластителя в каждую чашку какао.

Я еще раньше понял – за пару дней, что у девочек свои причуды, но это я пережил. Пока я занимался ветеринарной практикой – по большей части, вакцинацией коров против бешенства и спорами из-за жеребенка миссис Оводдс, который, как она заявляла, сошел с ума из-за прописанных мною галлюциногенов, – близняшки работали над генеалогической таблицей с шокирующим усердием, используя, как они выражались, «эмпирические» данные из метрической книги церкви Святого Николаса. Они корпели над ней часами, переписывая записи и занося в компьютер таблицы. Их одержимость борьбой с нежелательной растительностью – обе они первое время постоянно брили ноги – особо меня не беспокоила. Даже наоборот, уныло думал я теперь. Назовите меня старомодным, но кому охота вечно царапаться о щетину – или чтобы твои девочки смахивали на пару лесбиянок? А по поводу их фобии показывать ступни – что ж, мы с Зигмундом считали это весьма сексуальным: их ножки являлись запретной областью, и девочки принципиально не снимали носков во время…

– Радость носков, – так я это назвал. Они скривили личики, словно им не в первый раз выдавали подобную шутку. А, скажем, в сотый. Признаю, меня смущало, что жизнь их изрядно покидала. Близняшки обменивались таинственными взглядами всякий раз, когда в разговоре всплывал их учитель генеалогии доктор Бугров. Мне свистели в спину в баре, когда прошел слух, что мы – сладкая троица. Рон Харкурт состроил лицо в смысле «лучше ты, чем я», Джим Оводдс мне подмигнул, Кит Хьюитт поднял вверх большие пальцы, а Том Вотакен многозначительно поинтересовался, как я справляюсь.

Однажды ночью я вышел с баллончиком и разделался с граффити на стене у гавани. И почувствовал себя рыцарем, вставив НЕ между РОЗ И БЛАНШ и ШЛЮХИ.

Микроволновка запищала одновременно с дверным звонком. Это оказалась Эбби, с коробками из Старого Пастората, которые она всучила мне, словно подписала приговор.

– Если уж они поселились у тебя, пускай тщательно это переберут, – заявила она, сняла пальто и принялась разбирать принесенное личное имущество: целое войско Барби, простыни, одеяла, термосы, аспирин и предметы женской гигиены. Когда я увидел огромные коробки тампонов, мое сердце екнуло – от женской водопроводной системы меня всегда передергивало. Всё эти негодяи-гормоны. – Кстати, Сам, – продолжала Эбби, поправляя безупречные рукава голубой блузки из жатого ситца, – там в коробке с журналами есть кое-что для тебя. Я подумала, может, тебя заинтересует. Я нашла ее в самом углу старого викторианского гардероба, того, с чучелами.

Я посмотрел на указанную коробку: в ней лежала куча женских журналов. Я вытащил один: обложку покрывали заголовки о всяких извращенцах. МАМА УКРАЛА МОЕГО МУЖА – А ПОТОМ И МОИХ ДЕТЕЙ! ЭТОТ МУЖЧИНА РАНЬШЕ БЫЛ ЖЕНЩИНОЙ – ДВАЖДЫ! Я ЗАПЛАТИЛ УЧИТЕЛЬНИЦЕ ЗА СЕКС – ЖВАЧКОЙ! Я увлеченно приклеился к какой-то статье – о красавице, которой пластический хирург случайно ампутировал оба уха, – но тут Эбби меня перебила:

– Вот она. – И Эбби указала на коробку. Там лежала желтая старая потрепанная записная книжка, перевязанная шнурком. – Вдруг тебе будет интересно – кажется, что-то зоологическое.

Я с неохотой оторвался от статьи о женщине, оставшейся без ушей (она вышла замуж за этого хирурга), и сдул с книжицы пыль. Заголовок написан от руки выцветшими чернилами.