– Что ты делаешь?

– Пращу. Для охоты на зверей.

Матильда удивленно уставилась на него. Скорее всего, она видела диких животных, которых приносили в монастырь в уплату за пользование угодьями, но никогда не задумывалась о том, как их убивали. Не теряя времени на объяснения, Арвид показал девушке, как можно работать быстрее, и исчез за деревьями. Сосредоточившись на своей задаче, Матильда забыла попросить его не оставлять ее одну.

С каждым шагом на душе у Арвида становилось все тяжелее. Он не был уверен в том, что сможет найти Матильду, и еще больше сомневался в том, что когда-нибудь выберется из этого леса. Однако чтобы выжить, следовало не только думать исключительно о следующем шаге, но иногда и отключать логику, полностью полагаясь на чутье, что он сейчас и сделал: Арвид отогнал от себя все мысли.

Прошло немало времени, прежде чем он вернулся на поляну. Развести огонь Матильде так и не удалось. С волдырями на ладонях она, отчаявшись, сидела на корточках перед кучей камней и веток.

– Боже мой, почему тебе ничего нельзя доверить?! – с негодованием воскликнул Арвид.

Выплеснув свою ярость, он легче перенес собственную неудачу. Ничего съедобного он не обнаружил, зайцы разбежались, и его единственной добычей стала маленькая белка. В тот момент, когда камень достиг цели, Арвида захлестнула теплая волна радости. Он тоже может быть охотником, а не только убегать от своих преследователей, как загнанный зверь. Он тоже может убивать, а не быть всего лишь жертвой своих врагов. Однако этот восторг быстро прошел: то, что он убил животное, совершенно не значило, что они с Матильдой уйдут от опасности; это даже не значило, что они избавятся от голода. Мяса на маленькой белке почти не было, а без ножа они не смогут снять с нее шкуру. Грубые слова Арвида испугали девушку. Он присел возле нее и попытался добыть огонь сам, но ему это также не удалось: дерево было слишком сырым.

– Если мы не разведем костер, то не сможем съесть… это. – Матильда с отвращением указала на белку. Казалось, она почти рада этому обстоятельству, хотя в животе у нее тоже урчало.

– Боже правый, как ты избалована! – упрекнул ее Арвид. – Мясо можно есть и в сыром виде!

Ему тоже была противна эта мысль, но Матильде он в этом не признался.

Глаза девушки наполнились слезами, но ни одна из них не покатилась по щеке. Матильда больше не дрожала, а сидела так прямо, как будто уже окоченела. Если он ее не согреет, до наступления завтрашнего дня она умрет от холода.

Арвид подавил в себе злость и смущение, бросил белку на землю и притянул Матильду к себе. Вскоре она заговорила:

– Значит, это правда, что твой отец – норманн?

В другой ситуации Арвид стал бы это отрицать. Но по сравнению с бессилием перед голодом и холодом тот ужас, который вызвал в нем рассказ Гизелы, теперь казался до смешного ничтожным.

– Его звали Тур, – сказал Арвид. – Он изнасиловал мою мать. Почти сразу же после моего рождения она ушла в монастырь и никому не рассказывала о своем прошлом.

Гизела долго не решалась назвать ему это имя и только намекала на то, каким злым, каким безумным был Тур. В монастыре мысль о нем казалась Арвиду невыносимой, а здесь – нет. Здесь злоба и безумие представлялись ему не самыми серьезными опасностями для бессмертной души и ясного рассудка, чего он не мог сказать о всепоглощающем страхе смерти, избавиться от которого злым и безумным людям было, вероятно, легче.