В огромный зал, где царит мертвая тишина, входит один из рабов матери Бояна. Его кожа настолько черна, что она едва видит его в темноте зала, освещенного лишь раскаленными докрасна углями в двух каминах, за которыми приглядывают задремавшие служанки. Все же он видит ее, наполовину скрытую среди других женщин. Он зовет ее. Она не осмеливается не ответить на этот зов, так же как она никогда не противостояла бы желанию короля. Она признает силу, когда видит ее.

Она медленно поднимается, накидывает легкую шерстяную тунику поверх рубашки и босиком следует за рабом. Он идет по длинным коридорам дворца епископа, не освещая дорогу факелом, но все же не сбивается с пути. Ходьба по грубым деревянным полам причиняет ей дикую боль, в ступню впивается заноза, и Ханна вынужденно останавливается, хватая ртом воздух, еле сдерживает крик, чтобы не разбудить солдат, мирно спящих вдоль правой стены широкого коридора.

Раб наклоняется и берет ее ногу в свои теплые ладони, тогда как она балансирует на другой ноге, ухватившись за его плечо, чувствуя силу его мощного тела и улавливая ровное дыхание спящих вокруг них солдат. Он крепко держит ее, смотрит, что произошло, и быстрым движением выдергивает занозу из ступни. Она хочет его поблагодарить, но не осмеливается заговорить, скорее всего, он даже не понимает ее языка. Они медленно идут вперед, тишина, словно густой туман, нависает над ними.

Наконец он открывает дверь, и они входят в комнату, богато украшенную шелком, он свисает со всех сторон, его так много, что она с трудом пробирается сквозь эту нежную роскошную преграду, пока не оказывается в центре комнаты, освобожденная от мягких пут. Здесь немного прохладно. В пустом очаге не теплится огонь.

Острая боль пронзает ее сердце, когда она понимает, что видит перед собой старую мать принца Бояна. Голос старухи звучит хрипло, может, от возраста, а может, от усталости, ведь несколько недель она влияла на погоду.

— Куда ты направляешься?

Ханна чувствует, что она не желает слышать простого ответа, такого как «в туалет», «на запад к королю» или «назад домой».

— Я не знаю, — честно отвечает она. Холод сковывает ее руки, доставляя нестерпимую боль, начинает болеть ступня, там, куда воткнулась заноза.

— Ни одна женщина не может служить двум королевам, так же как ни один мужчина не может иметь двух хозяев, — отмечает старуха. Из тени появляется одна из ее престарелых служанок с подносом в руках. Единственный керамический кубок, так искусно сделанный, что его край тонок, словно лист, возвышается на подносе. Вверх уходят струи пара. — Пей, — раздается голос.

Пряный напиток обжигает горло. Выпив все до дна, Ханна замечает рисунок, выгравированный на дне кубка: женщина-кентавр кормит грудью человеческое дитя.

— Позже, — продолжает мать Бояна, — тебе нужно будет выбрать.

Ханна осторожно опускает кубок на поднос. Мать Бояна спокойно сидит на кресле, ее скрюченные, морщинистые Руки, в старческих пигментных пятнах, но все еще мягкие, покоятся на коленях. Вуаль скрывает ее лицо. Служанка, замерев, словно статуя, терпеливо стоит с подносом в руках. Ханна украдкой оглядывается по сторонам, но не видит того раба, который сопровождал ее сюда. Они одни в этой комнате, втроем, да птица зеленовато-золотистого окраса сидит в клетке, осторожно поглядывая на Ханну.

Птица нервно переступает в клетке с одной лапки на другую, будто ожидая ее ответа.