Коридор, по которому Лиат надеялась прийти в комнату астрономии, вместо этого неожиданно вывел ее в небольшую часовню, искусно украшенную золочеными светильниками, свисающими с брусчатого потолка, и фресками, изображающими жизнь святой Лусии, хранителя света мудрости Господа. Ноги сами собой подкосились, и она встала на колени позади двух священнослужителей, облаченных в белые рясы и алые длинные накидки — в мире людей в таких одеждах ходили пресвитеры на службе у скопос.

Мысли разбегались у нее в голове. Поскольку она не могла успокоиться и обратить себя к Господу, Лиат прислушалась. Очевидно, у двух служителей, коленопреклоненно стоящих впереди нее, тоже было неспокойно на душе, они переговаривались, понизив голос до шепота, в то время как престарелый священник пел вместе с хором сладкоголосых монахов, шла служба Сикстий.

— Ты слышал? Он спас брата Сильвестрия от порки.

— Нет, но как брат Сильвестрия мог нанести оскорбление? От него нечасто можно услышать и несколько слов, иногда мне кажется, что только благодаря некоему чуду он знает, что все мы существуем, он настолько занят своими книгами.

— Причина не в том, что он что-то сказал, а в том, что он написал в летописи.

— Думаю, ничего умышленно унизительного, не так ли? К этому больше склонна епископ Лиутприд.

— Конечно нет. Сильвестрия дал бесстрастную оценку прошедшей коронации, не пытаясь приукрасить или как-то изменить.

— А Айронхед не мог этого вынести. Ему больше по нраву слушать льстивых поэтов, воспевающих его заслуги, будто он будущий Тейлефер, а не тот, кем является на самом деле.

— Ты знаешь, какой страшный гнев может охватить Айронхеда.

— Да, знаю, эта отметина на щеке лучшее тому доказательство. Но как же тогда Сильвестрию удалось избежать наказания? Нет, нет, не нужно говорить. Я догадываюсь, кто, должно быть, вмешался.

— Брат, он, действительно, единственный, кто может как-то мягко повлиять, теперь, когда Святая Матерь, да продлит Господь ее дни, больна. Он единственный, кто осмеливается встать между грубостью и жестокостью Айронхеда и жизнями многих невинных людей.

Эта мысль снизошла на них, как явление Божьей милости, и они склонили головы в искренней молитве, в это время старый пресвитер впереди начал петь «Во славу».

Странным образом Лиат показалось, будто тело ее больше не принадлежит ей. Совершенно неожиданно она поднялась и тихо пошла обратно, но, должно быть, в часовне была еще одна дверь, которую она сначала не заметила, поскольку вместо того, чтобы вернуться в коридор, она просто спустилась вниз и оказалась в темном, сыром коридоре, освещенном единственным мерцающим факелом. Несмотря на полумрак, Лиат своим острым, как у саламандры, взглядом заметила трех стражей, стоящих у массивной деревянной двери, как две капли воды похожей на другие двенадцать дверей, расположенных по коридору позади нее. Сквозь каменные стены просачивалась влага. Пахло землей и сыростью. Здесь не было красивых высоких потолков. Искусные художники не приложили руку к тому, чтобы сделать это место приятным для взгляда или прогулок.

— Вот ключ, — произнес один из стражей. — Бедные ребята. Не могу думать о том, что их головы будут торчать на стене только потому, что они украли немного хлеба: они так бедны, что не могут позволить себе купить его.

— Немного хлеба — это одно, — возразил второй стражник, — но украсть королевский хлеб — это совершенно другое.

— Ха! Королевский хлеб. — Третий страж хрипло рассмеялся. — Та корзина была предназначена для любовниц короля.

— И все же она принадлежит королю, а не этим двум нищим.

Они повернули ключ в замочной скважине и с трудом распахнули дверь.

— Выходите, ребята, — произнес третий стражник. Двое мальчиков не старше четырнадцати лет выглядели уставшими и измученными, по ним было видно, что дети жили с постоянным чувством голода, питаясь крысами.