– Насколько смогу. Спасибо за то, что открыли мне правду и постарались найти мое понимание.

Он улыбнулся.

– Счастливого пути, – пожелал Бронсон.

– Доброй ночи. Обед был просто чудесен. Автомобиль тронулся. Когда я через некоторое время оглянулась, то увидела, что мистер Алькот все еще стоит на крыльце и смотрит мне вслед. Окна прекрасного дома ярко светились в темноте. И я подумала, что за ними может прекрасно ужиться дружная семья, беседующая по вечерам, вместе смотрящая телевизор или слушающая музыку. Дети вместе с родителями, то, чего по иронии судьбы была лишена гостиница Катлеров, где все жили за прозрачными стенами.

Да, мы жили вместе, но старались не замечать друг друга. Богатство и слава отдалили нас, было все, кроме теплоты и нежности. Знал ли Бронсон Алькот, насколько разнятся наши понятия семьи, что его ждет? Возможно, живя рядом с океаном и наблюдая за его седыми волнами, я стала чересчур меланхоличной? Мне казалось, что я забыла всю прежнюю жизнь и снова стала маленькой девочкой, ребенком, думающим, что прибегает домой к настоящей матери, и та брала на руки и выслушивала с вниманием и любовью. Я хотела оказаться перед входом в бедный коттедж и снова упасть в объятия мамы Лонгчэмп, которая покроет поцелуями мое лицо, волосы... Я закрывала глаза и ждала, что через секунду...

Но когда открывала их, то понимала, что мы живем в мире, где нет места чуду.

Когда мы подъехали к гостинице, мое сердце защемило, мне показалось, что я предала Джимми и Кристи, ожидающих меня здесь. Ведь они важнее всего для меня, важнее всего в этом холодном мире.

Отель был закрыт, многие постояльцы уже отдыхали в своих комнатах, лишь несколько из них сидели в холле и тихо переговаривались.

Кристи уже спала. Когда я вошла, она, не открывая глаз, подставила для поцелуя щеку. Через несколько минут в комнату вошел Джимми и спросил, что произошло у Бронсона.

Он слушал мой рассказ не прерывая, когда же я закончила, молча поцеловал меня в щеку.

– Это было ужасно, ужасно сидеть там и слушать откровения о близких людях, которых, оказывается, совершенно не знаешь.

– Наша жизнь не может быть сплошной сказкой.

– Возможно, мы сами сможем изменить ее.

– Только сами люди, – наставительно сказал Джимми, – могут изменить себя.

– Джимми, – я села к нему на колени, – я хочу, чтобы наш ребенок был всегда счастлив.

Он не ответил, я увидела под глазами большие черные круги, означающие, что Джимми в глубокой тоске.

– Что с тобой, Джимми, что случилось?

– Я получил вчера письмо от папы.

– Папы Лонгчэмпа? Почему ты не сказал? Что он пишет? Он приедет к нам?

Джимми молчал.

– Что случилось?!

– У Эдвины был выкидыш, я не хотел тебя расстраивать. Все уже прошло, но они так намучились.

– И поэтому ты боишься, что я забеременею?

– Нет, это не так, просто у тебя и так немного времени остается на меня и Кристи.

– У нас есть ребенок, он наш, и это самое главное.

Джимми лег в постель и стал наблюдать, как я раздеваюсь. Я приблизилась к кровати и легла в его объятия.

– Дон, не думай, что я боюсь. У нас этого никогда не случится.

– Никогда не случится.

Он крепко и долго целовал меня в губы. Я легла сверху и увидела, как лунные блики скользят по его сильному телу. Я почувствовала, как руки любимого мужчины скользят по мне. Волна прокатилась по моему телу, и для меня исчезли все невзгоды, окружавшие нас в этом мире.

Ничто не сможет помешать нашей любви, думала я.

На следующее утро мать не покидала своей комнаты, она не спустилась к ланчу, не вышла на свою обычную дневную прогулку. Джимми сказал, что она проплакала все время, пока они ехали от Бронсона в гостиницу.