Выходило хреново. Мой опыт, мой возраст, всё то, чем я был в прошлой жизни — Семён Семёныч, лейтенант в отставке, учитель, — всё это сейчас было бесполезно. Потому что передо мной стоял ребёнок. И ребёнок этот чувствовал ложь.

— Зоська, послушай меня, — я взял её лицо в ладони. Грязное, в слезах и копоти. — Я должен вернуться. Понимаешь?

— Куда вернуться⁈ — она затрясла головой. — Там бомбы! Стас, не бросай меня!

— Мурзик, — выпалил я.

Она замолчала, нахмурилась, затем быстро заморгала:

— Что… Мурзик?

— Мурзик остался, — я говорил быстро, чеканя слова, глядя ей прямо в глаза. — Я подожду, когда всё уляжется, заберу его, чтобы не потерять, и привезу. Понимаешь? Привезу!

Я поступил очень плохо. Манипулировать такими вещами было слишком грязно. Но только так я мог убедить её поехать с дедом. Поэтому выбор был очевидным: использовать её привязанность к котёнку или оставить её здесь вместе с собой и дедом — в городе, который разносят фашисты.

Я выбрал жизнь. Её будущее.

— Мурзик… — повторила она тихо.

— Да. Я вернусь за ним, подожду день-два, заберу и догоню вас. Дед довезёт тебя до тёти Маши. Ты помнишь тётю Машу?

Она кивнула, а её губа всё ещё дрожала.

— Вот и хорошо! Ты поедешь с дедом, а я возьму Мурзика и приеду следом. Обязательно.

— Поклянись, — вдруг сказала она. Вот так, просто и прямо, как умеют только дети.

— Клянусь, — я не моргнул.

Я бы поклялся на чём угодно, только бы она полезла в этот чёртов паровоз!

Зося всхлипнула, бросилась ко мне и обняла так крепко, что я еле устоял. Её маленькое тельце билось в рыданиях, и в этот момент я вдруг понял, что меня тоже трясёт.

— Ну! — рявкнул Михалыч из будки. — Давай девку! Состав трогаем!

Я оторвал Зосю от себя. Она цеплялась за рубаху, не хотела отпускать, и мне пришлось буквально разжимать её пальцы. Я подхватил её на руки, протянул Серёге.

— Бери!

Помощник машиниста схватил девчонку за локти и втянул в будку. И как же Зося кричала…

— Стаа-а-ас! Не на-а-адо!

Она билась в руках у Серёги, дотянулась до поручня и вцепилась в него. Михалыч ругнулся, взял всё в свои руки, разжал её пальцы и оттолкнул девчонку вглубь будки. А до меня так и доносился её крик…

Через пару секунд паровоз дёрнулся. С визгом натянулись сцепки, лязгнули буксы. Тяжёлые стальные колёса медленно провернулись, прогибая рельсы. И поезд пошёл.

Я стоял на перроне, и меня просто разрывало от эмоций. Мои руки как будто бы ещё помнили тяжесть веса сестрёнки, места на груди, куда она цеплялась пальцами, пульсировали, в ушах всё ещё стоял её крик…

А поезд уже вовсю набирал ход, увозя подальше мою семью. Ну… не мою, Станислава, хотя по ощущениям — уже мою.

В будке мелькнуло лицо деда. Он обернулся, посмотрел на меня, и я был уверен: он продолжает плакать. И мир как будто бы заглох. Я перестал слышать окружение, только и делал, что смотрел на деда…

А тот прекрасно понимал, что больше мы не увидимся. Он прекрасно понимал, что я сделал всё, чтобы они выжили…

Мы попрощались навсегда. Он прижал ладонь к стеклу будки, а я кивнул ему. Едва заметно. Не сразу, но как будто в мир вернулись звуки.

Рядом кто-то плакал. Кто-то матерился. Мимо бежали люди с узлами. А я стоял, смотрел вслед уходящему составу и чувствовал удовлетворение.

Я спас их, и теперь остался один. Самым странным было то, что после осознания: «я спас их», — что-то с моим телом было не так.