Изменить размер шрифта - +

— Тихо, — шепнул я. — Лежи. Не шевелись.

Сидоров кивнул, сжал кулаки так, что побелели костяшки, и уткнулся лбом в мокрую траву. Он не плакал. Он просто пытался уместить в себе эту правду: что те, кого он ждал, не придут. Что никто никого не спасёт. Что теперь рассчитывать можно только на себя — и на того, кто лежит рядом.

 

* * *

Новость, которую мы принесли, выбила всех из колеи.

Коля воспринял её так же, как Гена там, у кювета: просто уставился в одну точку перед собой, будто на ней было написано что-то, чего я не видел. Губы серые, желваки ходят. Он-то понимал лучше всех: немец идёт колоннами в открытую, узел связи разбит — значит, держать город уже некому и нечем.

А вот Даша с Петей… держались, на удивление, получше. Я думал, после такого они скиснут, впадут в панику или зарыдают. Но нет.

— Так это ж ничего, — вдруг сказал Петя.

Я обернулся. Парнишка сидел у костра, обхватив колени, и в глазах у него было что-то упрямое. Детское.

— Чего «ничего»? — буркнул я.

— Ну… наши же соберутся. Подтянут силы и вдарят, — он сглотнул и заговорил быстрее, будто сам себя уговаривал. — Нам в школе говорили. И по радио. Малой кровью, на чужой земле… Красная Армия всех сильней!

И, чёрт побери, он это даже не сказал — почти напел. Тихонько, под нос, то, что вбили в голову на линейках:

— … так пусть же Кра-асная сжимает вла-астно свой штык мозо-олистой рукой…

Даша слабо улыбнулась и подхватила — не песню, мысль:

— Правда же? Неделя, ну две… Батька говорил, в финскую тоже сперва тяжело шло, а потом… — она осеклась, посмотрела на меня, ища поддержки. — Прогонят же. Не может быть, чтоб не прогнали.

Я молчал. Не потому, что не знал, что ответить, а потому, что знал слишком хорошо. Неделя. Две. Я-то помнил, как оно будет на самом деле: сколько недель, сколько лет и сколько вот таких Петь и Даш ляжет в эту землю, прежде чем кого-то «прогонят».

Но ответил ей не я.

— Не всё так просто, — глухо произнёс Коля.

Он не повернул головы. Так и смотрел в свою точку.

— Чего? — Петя осёкся на полуслове.

— Не всё так просто, — повторил лейтенант, и каждое слово давалось ему так, будто он сам себе нож в груди проворачивал. — Узел связи — в труху. Командиров нет. По тракту немец идёт колоннами. Это не прорыв, пацан. Это… — он запнулся, сглотнул. — Война.

Повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивает сырая ветка в костре.

Петя смотрел на Колю, и я видел, как с его лица сползает та самая детская уверенность. Медленно, страшно — как краска со стены…

Даша опустила глаза. Губы дрогнули, но она не заплакала. Молодец, девка.

Я дал им помолчать. Пусть. Это тоже надо — переварить. Лучше сейчас, у костра, чем потом, на тропе, когда от твоей выдержки зависит, услышат тебя немцы или нет.

А потом хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

— Так. Отставить похороны. Живы — и ладно.

Все посмотрели на меня.

— Сделаем вот что. Сейчас — спать, — я поднял руку, обрывая Дашу, которая уже открыла рот. — Да, спать. Ночь была хре… тяжёлая, я на ногах не держусь, а вы и подавно. С дурной головой решений не принимают. Выспимся — будем думать, куда уходить.

— А днём чего, не двинем? — подал голос Гена.

— Днём — нет, — отрезал я. — По открытому на свету идти сейчас — самоубийство.

Быстрый переход