|
Тело отреагировало раньше мозга. Рука сама потянулась к берданке.
— Что? Немцы?
— Моторы… — прошептал он. — Слышь?
Я прислушался. Тихо. Только хриплое дыхание Коли. Даша спала рядом с ним, свернувшись калачиком. Сидоров дремал у двери.
А потом я услышал. Далёкий нарастающий гул. Причём он был не один! Моторов было несколько, и они приближались!
— Подъём! — прошипел я, пнув Сидорова по ноге. — Тревога!
Гена дёрнулся, вскинул винтовку и начал бешено крутить башкой в разные стороны, словно думая, что немец уже здесь.
— Чё? Кого⁈ Стас!
Вскинулся бодро, ничего не скажешь, молодец. Только от такой дёрганой реакции он сейчас и по своим пальнёт, не разобравшись, кто шебуршится в темноте — свой или чужой. Страх — штука слепая.
— Немцы. Едут сюда. Давай, живо! — прикрикнул я и тут же бросился к Даше. — Даша! Вставай! Коля, очнись! Быстро!
Девушка вскочила как ошпаренная. Коля открыл глаза, закашлялся, и я тут же зажал ему рот ладонью.
— Тихо! Коля, слышишь меня? Тихо, иначе мы все трупы! Надо вниз! В погреб!
Николай кивнул и начал барахтаться. Сил у него всё же не прибавилось…
Мы откинули дерюгу, сняли три доски, делая щель в земле.
— Петя, прыгай! — скомандовал я. — Принимай!
Пацан нырнул в темноту, потом мы с Сидоровым подхватили Николая. Он старался не стонать, кусал губы в кровь, но, когда мы опускали его в темноту, он всё же не выдержал. Закашлялся… сильно закашлялся.
— Даша, зажми ему рот! — крикнул я.
Даша метнулась вниз, обняла его, вжала его лицо в свою грудь, глуша звук. Кашель перешёл в сдавленный хрип. Петя чуть не выронил сумку с медикаментами, но успел подхватить.
— Заваливайте! — крикнул я.
Мы вернули доски на место, положили дерюгу, и Сидоров набросал сверху сена. Теперь, если не знать, не найдёшь. Только дышать им там будет тяжело. Я убрал немного сена, опять поднял дерюгу и чуть сдвинул доски, накрыл всё это дело как было, а под край ткани напихал сена, чтобы была щель.
Мы с Сидоровым остались наверху. Мурзик, чувствуя неладное, забился под какую-то доску и замер.
И… началось.
Вскоре гул моторов стал очень громким. Я метнулся к щели в стене сеновала. Сидоров — по другую сторону от двери, с винтовкой наперевес.
За окном во дворе уже начало светлеть, и в этом рассветном полумраке я увидел, как через распахнутую калитку въехал мотоцикл с коляской. Пулемёт в коляске был укутан брезентом, но сидевший за ним немец уже сдёрнул чехол.
Следом в ворота проехал покрытый грязью «Опель Блиц».
Машина остановилась прямо посреди двора, и из грузовика тут же посыпались солдаты. Их было около десяти человек. В полевых френчах, в касках, с К98к на груди.
Один из них, видимо, унтер, крикнул что-то, указывая на дом Тимохи. Двое немцев пошли к крыльцу, а ещё двое стали обходить сарай.
Сидоров, увидев это, повернул голову и уставился на меня, чуть приоткрыв рот. Он боялся. Его руки тряслись… а винтовку он прижимал к себе так, словно её вот-вот отберут.
Паникёр хренов…
Я медленно, стараясь не издавать ни звука, положил палец на спусковой крючок. Начал вжиматься в сено за спиной. Сидоров сделал то же самое.
Чёрт… если они зайдут на сеновал, я бы успел снять одного. С Геной — двоих. А после — нас убьют.
Я тихо выдохнул, и тут дверь на сеновал медленно отворилась и проржавленные петли жалобно взвыли. Я вжался в сено, насколько позволяла худая спина, и стиснул шейку приклада берданки так, что побелели костяшки.
Напротив в тени скорчился Сидоров. |