|
— Пойдём вместе, Гена, — сказал я. — Тебе будет полезно пройтись.
Он ждал этих слов — тут же кивнул и вскочил:
— Хорошо!
— А мы? — Даша подалась вперёд. — Мы что, будем здесь сидеть?
— Да. Остаётесь в укрытии, ждёте нас. Если не вернёмся к вечеру — уходите на юг, к хуторам, как Ганна говорила.
— Но…
— Даша. — Я повысил голос. — Не спорь.
Она сжала губы, но кивнула. Ганна отвернулась, стиснув зубы. После ночи, что пролежала вплотную ко мне, она смотрела на меня как на чужого. Что ж, пусть. Так даже лучше.
И странное дело: стоило понять, что сейчас я снова лягу в засаду напротив немца, как азарт сам собой заглушил остатки слабости. Ватность отступила.
Я оглядел себя. Немецкий китель, в который Даша обрядила меня ночью, теперь годился для другого — маскировки. Я ведь сам говорил на гати: пригодится. Кто ж знал, что так скоро.
— Если нас остановят, — сказал я Сидорову, застёгивая воротник под горло, — бросай винтовку в кусты. Будто ты мой пленник, а я конвоир. Понял? Если возьмут только меня — не лезь. Жди.
Сидоров кивнул, но тут же уточнил:
— А ты по-ихнему-то умеешь?
— Знаю, — ответил я. — Но мой немецкий из другого времени: другой акцент, другие обороты. Ляпну не то — перестреляют. Поэтому буду молчать.
Я затянул ремень, поправил бинокль и посмотрел на своих. Даша прижала кулак к губам, Петя глядел то ли с ужасом, то ли с любопытством. Ганна молча протянула мне трофейный Маузер. Свою Мосинку я отдал Сидорову — «пленнику» нужна винтовка, чтобы было что бросить в кусты. Остальные стволы оставили Даше с Ганной: хоть какая-то оборона.
— Мы вернёмся, — сказал я, хотя сам не был уверен. — Ждите.
Глава 15
Мы шли на восток, держась оврагов и густых зарослей, подальше от открытых мест. Я впереди, Сидоров — метрах в трёх позади, с моей мосинкой. Тело ещё не отошло после той проклятой гати: горло саднило, в груди застряла сухая жёсткость, ноги переставлялись будто чужие, ватные. Но азарт разведки уже подбирался, глушил слабость. Знакомое дело. Перед делом всегда так — тело сдаётся, а голова, наоборот, проясняется.
Сидоров нагнал меня, пристроился по левую руку.
— Слышь, командир… а вдруг там и правда наши? — сказал он тихо, почти просительно. — Гаубицы-то знакомо бьют. Я этот звук ни с чем не спутаю.
Я не ответил сразу. Просто опустил глаза и кивнул себе под ноги.
Земля у кромки оврага была разбита. Не лошадиными копытами, не одиночным следом беглеца, а тяжёлой колеёй: широкие борозды от скатов, продавленные глубоко, в палец. А рядом, поверх, — частая ёлочка от гусениц. Я присел на корточки, тронул край колеи. Сухая корка, но под ней ещё влажно. Свежее. Прошли недавно.
— Гена, — позвал я негромко. — Подойди-ка сюда. Смотри.
Он подошёл, глянул, нахмурился:
— Ну, проехал кто-то. Может, наши отходили? Технику тянули?
— Наши так не отходят, — я мотнул головой и пальцем обвёл колею. — Видишь, как ровно идёт? Без рывков, не петляет. Тут не бегут, тут едут. По-хозяйски. И не один, и не два — колея в колею, накатанная.
Чуть в стороне, у самого куста, валялся окурок. Я поднял его, повертел. Жёлтая бумага, плотная, не наша махорка в газетном клочке. Рядом — смятая жестянка с непонятными буквами, вылизанная дочиста.
— Консервы жрали, — я кинул жестянку обратно в траву. — И курили с удовольствием. |