|
— Сидоров — замыкающим, винтовка наготове. Ты, — кивнул бритому, — за мной, не лезь вперёд и нож в ножнах держи. Студент — рядом с Сидоровым, слушай в оба уха: услышишь немца — тяни меня за рукав, не ори. Старшина — по сторонам смотри и под ноги. Болтать будем потом.
Зыков хотел было что-то сказать про «приказы», но смолчал. Видел уже, наверное, что я не суечусь, не дёргаюсь, веду их низиной, обхожу открытое. А может, просто берёг силы для главного спора. Бритый раз сунулся было обогнать меня — слишком резко, шумно, — но я молча выставил руку, и он стал. Скривился, однако остановился.
Так и шли. Я думал на ходу. Думал, что взвалил на себя лишнюю обузу: три рта, два возможных врага. Бритый — потому что непонятен, Зыков — потому что непредсказуем. Кто знает, когда в нём взыграет старшинская обида, как давеча у Сидорова. Но и бросить их я не мог. Не умел.
Мы прошли с полтора километра к югу, вдоль реки. Там, у края обрыва, открывался вид на переправу и на дальний берег — как раз туда, откуда катился гул боя. Я лёг на живот, раздвинул кусты, достал бинокль. Зыков и его люди опустились рядом.
— Смотри, — сказал я и протянул оптику старшине.
Он взял. Поднёс к глазам, начал вращать рукоятку, наводя резкость. Задержал дыхание.
Я видел, как меняется его лицо, и знал почему. Он хотел увидеть наши танки, нашу пехоту, разбитого, бегущего фрица. Хотел увидеть свой план целым.
Но челюсть его медленно отвисла. Кожа на скулах натянулась. Он смотрел и смотрел, не отрываясь, и не мог оторваться.
— Ну? — не выдержал бритый, подаваясь вперёд. — Что там? Наши⁈
Зыков не ответил. Он опустил бинокль — не сразу, словно стекло вдруг налилось свинцом. Лицо у него стало пустым. Ни злости, ни старшинской гордости. Голая, выскобленная пустота.
Я забрал у него оптику и сам посмотрел туда, куда смотрел он.
По дороге шли наши. Только не строем. Не в атаку.
Их гнали.
Сбившаяся колонна пленных тянулась между серо-зелёными грузовиками, как грязная нитка между зубцами пилы. Лиц было не разобрать — только согнутые спины, опущенные головы, ноги, что переставлялись через силу. По бокам шагали конвоиры. Рядом полз мотоцикл с пулемётом в коляске, держа всю серую массу под стволом, лениво, для порядка.
У меня свело пальцы на корпусе бинокля.
И тут один из пленных упал.
Он просто осел в пыль, как подкошенный, не пытаясь даже выставить руки.
Конвоир отделился от серой массы своих и шагнул к лежащему. Этот убл… снял с плеча винтовку и прикладом ударил его по спине. Раз. Ещё. И ещё. Человек на земле не дёрнулся, не закричал — а если и кричал, я бы всё равно не услышал.
Фриц отступил на шаг и выстрелил пленному в затылок. Пыль взметнулась. Колонна даже не замедлила шаг. Просто обошли тело, как обходят камень на дороге.
«Ё… твою мать…»
Я отложил бинокль, растянулся на земле и закрыл глаза. Меня просто трясло… сильно трясло! От бессильной, тошнотворной ярости!
А ещё я понимал: нельзя это показывать остальным. Особенно сейчас. Поднял голову, оглядел своих. Нас было пятеро. Я, Сидоров, Зыков и двое его людей. И каждого нужно было увести отсюда живым.
Зыков своё уже увидел — там, у самого края, первым. С тех пор он не сказал ни слова: сидел на корточках, уставившись в одну точку, и лицо у него было пустое, выскобленное. То, ради чего он тащил своих к Мостам, ради чего спорил и гнул свою линию, рассыпалось на этой дороге.
А вот двое его людей ещё не видели. И потянулись к биноклю — оба разом.
Лысый оказался быстрее. Выхватил оптику, припал к ней. Несколько секунд смотрел, потом резко опустил и выругался сквозь зубы — длинно, грязно. |