Я мысленно взывал к водителю: "Отпусти педаль, кретин, отпусти ее, дегенерат!" Когда-нибудь, выйдя в отставку, я усядусь за письменный стол, вооружусь чертежными принадлежностями и на досуге изобрету новый автомобиль, полностью лишенный тормозов. И людей он погубит намного меньше, нежели современные колымаги, ведомые безмозглыми лихачами, способными лишь утапливать в панике среднюю педаль и делать баранку ни к чему не пригодной...

То ли неприятель внял моему безмолвному приказу, то ли сам опамятовался, но тормоз ослабил, колеса провернулись, руль начал повиноваться, мерседес чудом удержался на тропе и с грохотом врезался в борт фургона.

Фургон отбросило, развернуло под углом почти в сорок пять градусов, а машина Беннетта непонятным образом опрокинулась на бок. Я уже скатывался на дорогу по низкому щебнистому откосу, не обращая внимания на головную боль, стремясь только побыстрее очутиться между перевернувшимся автомобилем и автоматом Боба Виллса. От парня можно было ждать всего, не исключая выпущенной сдуру очереди.

Я бежал вперед и лихорадочно думал: сколько военных гениев погибло от пули, выпущенной собственным солдатом?

Но кроме Карла Двенадцатого не смог припомнить никого.

Глава 28

Машина, предназначенная для допроса в полевых условиях, была старым, неуклюжим, крытым, изрядно обшарпанным грузовиком. На бортах виднелись полинявшие надписи: "Гарсиа и Кеттенберг: водопроводчики". Я потянул створку задней двери и ввалился в кузов.

Беннетт сидел на узкой лежанке, облаченный только в нижнее белье да носки, что отнюдь не прибавляло руководителю СФБ ни красоты, ни достоинства. Приняться за дело толком еще не успели, и физическое состояние Беннетта пока не ухудшилось, чего нельзя было с уверенностью сказать о моральном.

У самых корней волос, на лбу ярко белела полоска пластыря: когда мерседес опрокинулся, Беннетт крепко стукнулся обо что-то. Плечи его обмякли и обвисли, тело казалось внезапно усохшим, а лицо сделалось поистине старческим - седоватая поросль на щеках и подбородке, разом выцветшие глаза, множество глубоких и мелких морщин.

- Расскажи-ка мне об Ороско-Грант, - потребовал я, рассудив, что железо нужно ковать, пока горячо, а подследственного потрошить, покуда ошарашен. - Как это название, кстати, пишется по-испански? Orozco с буквой "z", или Orosco с буквой "s"?

- С буквой "z", - выдавил Беннетт.

- Площадь земельного надела?

- Несколько тысяч акров, но по поводу отдельных участков продолжаются тяжбы... Вы же знаете этих гребаных испанцев: постоянно жалуются, плачутся, скулят, что паршивые англо-саксы отняли у них Новую Мексику и обездолили всех подряд; что их трудолюбивые кастильские прадедушки в поте лица возделывали здешний край... Предварительно отобрав землю у индейцев, между прочим!

Я терпеливо дозволил Беннетту выговориться и немного прийти в себя. Уроженец востока, он, точно попугай, повторял пристрастные россказни коренных жителей Дикого Запада. Но индейцы и испанцы интересовали меня в ту минуту очень мало.

- Как добраться?

- Я ведь уже описал дорогу этим парням...

- Теперь опиши сызнова. Мне.

- Свернете с магистрального шоссе к востоку, на развилке четыреста семьдесят. Проедете семнадцать миль. Увидите ограду из колючей проволоки. Ворота заперты на висячий замок. А ключ...

- Ключи, отобранные у вас, я уже получил. Продолжайте.

Беннетт продолжил: механически, монотонно, словно повторяя заученную речь, не единожды произносившуюся перед слушателями. Так оно, разумеется, и было. Его заставили твердить одно и то же несколько раз, дабы удостовериться, что мелкие несообразности отсутствуют, и Беннетт излагает правду, чистую правду и ничего, кроме правды.