Она спрятала погон под матрас и уже начала дремать, как вдруг в келью вошла Соня:

Спишь, сестра?

Маша пошевелилась, давая понять, что не спит. Для всех, кроме великанши, она оставалась немой.

– Я на минутку. – Соня остановилась посреди кельи. – Завтра Церемония Святого Вина. Меня тоже посвящают. Сестра, ты не согласишься быть моей крестной?

Только этого не хватало! Маша включила свет и схватилась за блокнотик.

Это не важно, что ты молчишь, – сразу отмела ее возражения Соня. – Подведешь меня к брату иерею, а слова он сам скажет.

Тогда Маша написала: «А не передумаешь? Может, лучше тебе вернуться домой?»

Не передумаю, – сказала Соня, – я решила: здесь моя семья!

«А кто на яхте маму звал?»

Так нет же мамы. Умерла в прошлом году, – просто ответила Соня.

После такого признания отказать ей было невозможно. Маша расцеловала будущую крестницу и, когда Соня ушла, засела за брошюрки.

Тут и оказалось, что крестная должна хором с братом иереем прочесть четыре строчки – не то молитву, не то заклинание. Наверное, Соня все выяснила, прежде чем говорить, что брат иерей и один скажет слова. Но уж слишком это смахивало на очередную проверку. Пять утра, граждане! Почему Соня пришла только сейчас – долго думала, кого позвать в крестные, или ее кто-то надоумил?

На всякий случай Маша выучила молитву-заклинание и, боясь проколоться на какой-нибудь ерунде, четыре раза прочла главу о Церемонии Святого Вина (вот так, все с большой буквы). В церкви папы Сана ей уделялось главное место. Считали, что через эту церемонию кровь очищается от Каинова наследия.

Если бы человек, выпивший ложечку церковного вина, действительно становился неспособным на обман и убийство, то Маша стала бы самой ярой последовательницей преподобного. Только ведь Ганс наверняка пил это вино, а кто из него получился?

Глава XVIII КРОВЬ ОТЦА И МАТЕРИ

Одеваясь к церемонии, Маша нарочно потянула время, и они с Соней вошли в зал последними. Крестные и крестники, всего человек десять, уже попарно выстроились в очередь к невысокой пустой сцене. Можно будет поглядеть, что они станут делать, и вести себя так же.

В этом зале Маша еще не была. Обстановка напоминала церковную – без крестов и золота, но с иконами, если можно так назвать изображения папы Сана. Попадались живописные портреты, где он, держа свиток с иероглифами, простирал свободную руку вперед, мол, спокойно, дети мои, я с вами. За спиной у папы в туманной дымке виднелись крошечные города, а над головой сиял нимб.

Гораздо больше было фотографий. Папа сажает дерево. Папа, обняв за плечи похожую на куклу миниатюрную кореянку (жену, судя по всему), смотрит на восход солнца. Папа на стадионе венчает выстроенных в шеренги женихов и невест…

До сих пор Маша считала, что преподобному лет двадцать пять, а он оказался самоходной руиной за восемьдесят. От новичков это скрывали, не случайно же в кельях, в цеху и в столовой висели только снимки, сделанные в молодые годы папы. Соня во все стороны крутила головой, лицо у нее было разочарованное. «Ты не знала, сколько ему лет?» – черкнула в блокноте Маша. Ошеломленная крестница потянулась к ручке – писать ответ. Спохватилась и сказала вслух:

Не знала.

«Привыкай, – написала Маша. – На каждой ступени узнаешь что-нибудь новенькое».

Тебе это нравится? – шепотом спросила Соня.

Маша ответила долгим взглядом, надеясь внушить крестнице, что нормальным людям не может нравиться обман.

Вошел брат казначей и скромно сел в углу.