— Я не царь. Царь — мой отец, но он давно болен и нигде не бывает, поэтому многие думают, что я… А я младший сын, поэтому учился в Париже. Я не должен был быть вождем племени, но мой старший брат погиб, когда я только окончил курс в Эколь-Пон-э-Шоссе, и теперь я…

— Понятно. Вы были принц. А теперь наследный принц.

— Да.

— Я буду ждать вашего решения. — Мария ослепительно улыбнулась туарегу и встала с кресла.

V

Каждый четверг Николь приезжала инспектировать работы по строительству дома для своих названных сестер. Что-что, а подмечать недостатки она умела, глаз у нее был безошибочный от природы да к тому же еще наметанный в дворцовом хозяйстве.

— Ну у тебя и глаз-алмаз! — как-то похвалила ее Мария.

— У всех два глаза, два уха, один нос, один рот. И никто ничего не возьмет с собою туда! — Николь ткнула пальцем в небо так значительно и ее большие, яркие темно-карие глаза с тяжелым металлическим блеском осветила на миг такая кроткая печаль, что Мария и Уля невольно подняли головы вослед ее жесту.

Два перистых облачка летели по высокому пустынному небу куда-то на юг — в Сахару, а может, и еще дальше, к озеру Чад, а потом к океану, чтобы пополнить его своими жизнями. Примерно так подумала об облаках Уля и простодушно спросила:

— Маша, а как далеко могут улететь облака? Короткая или длинная у них судьба?

— Разная. Вот до этих облаков верхнего яруса от нас километров восемь. Видишь, они как перламутровые? Такие облака так и называются перистые перламутровые, а еще бывают перистые серебристые — в зависимости от того, какое облако как отражает свет, мы в Морском корпусе учили.

— А в облаках вода?

— В этих? Нет, в этих крохотные льдинки. Там, в вышине, очень холодно. Если по Цельсию, то минус пятьдесят и ниже.

— Господи! — воскликнула Уля. — Так что, в раю ходят в шубах, валенках и треухах?!

— Ой, смешная ты, Улька! Какие у тебя повороты!

— О чем вы разговариваете? — ревниво спросила Николь, которая очень не любила, когда ее сестрички, забываясь, переходили на русский.

— Прости, пожалуйста, — смутилась Мария. — Об облаках. Уля спрашивает, долетят ли они до океана.

— Нет, ты говоришь не все. Куда они долетят — это не смешно, а вы смеялись, — с нотками обиды в голосе сказала Николь.

Мадам Николь вошла в ту полосу жизни, которая тяжело дается многим женщинам. Хотя при макияже она и выглядела замечательно, но все-таки ей было за пятьдесят.

В последнее время Николь не испытывала раздражения только в обществе Шарля, Марии и Ули — всех вместе и каждого в отдельности. Наверное, оттого, что Николь инстинктивно знала край, чувствовала ту точку возврата, которую нельзя проходить ни самолетам, ни людям в отношениях друг с другом, а тем более с равными себе, с теми, для кого она не мадам губернаторша, а просто Николь. В эту нелегкую для нее пору появление Ули и строительство дома стали той отдушиной, что помогала ей жить.

Николь полюбила Улю даже больше, чем когда-то Мари. Она приняла ее как свой последний оплот. Николь была подлинной женщиной, и ей всю жизнь хотелось вложиться в кого-нибудь без остатка. Да, она вкладывалась в Шарля, но его одного ей было мало, душа ее томилась всю жизнь по ребенку. Когда-то она пыталась удочерить Мари… Нет, она не держала зла на Марию, просто помнила, что нельзя решать судьбу другого человека, не заручившись его согласием, нельзя даже и в мыслях посягать на такое. Если, конечно, не хочешь "получить в лоб", как говаривали когда-то в марсельской оперетте.